Книга Речной Князь. Книга 1, страница 119 – Тимофей Афаэль

Толпа потешалась. Мужики откровенно скалили зубы, тыча в него пальцами. Крыв услышал этот смех. Поднял голову, обвел мутным взглядом крутой склон. Потом посмотрел на меня.

И в этот миг в нём что-то окончательно сломалось. Я увидел, как страх и унижение выгорели дотла, уступив место безумию. Он утробно зарычал. Перехватил нож обратным хватом и бросился вперед. Просто попер напролом, взбивая воду, как раненый секач, желающий лишь одного — забрать обидчика с собой на дно.

Я изготовился. Дар прочитал его последний, отчаянный бросок. Слепой удар, в который Крыв вложил всё, что осталось в его жилах.

За удар сердца до того, как вражеская сталь нашла мою грудь, я скользнул влево. Лезвие Крыва просвистело в толщине волоса от моего плеча, вспарывая пустоту. А я ударил в ответ. Наотмашь.

Мой нож распорол ему бок, жутко скрежетнув по ребрам. Его тушу протащило мимо, но я не отпустил его. Довернул корпус и вдогонку, с размаху вогнал лезвие ему в бедро. До самой кости.

Рёв Крыва перешёл на всхлип. Нога под ним просто сложилась, будто перебитая жердь. Он с плеском рухнул в грязную воду. Нож выскользнул из его пальцев и сгинул в жиже.

Смех на берегу оборвался.

Крыв с трудом перевернулся на спину, судорожно зажимая распоротый бок. Сквозь грязные пальцы толчками била темная кровь, окрашивая реку в ржавый цвет. Он смотрел на меня снизу вверх. В его глазах стоял ужас — он понял, что сейчас сдохнет.

Я с хрустом выдернул свой клинок из его ноги. Крыв скуляще завыл.

В груди клокотала злоба. Я шагнул к нему, занося окровавленную сталь, чтобы вскрыть его глотку и закончить дело. Оставлять его в живых нельзя.

— Железо упало! — вдруг сорванным голосом рявкнул Волк с откоса.

Его лицо перекосило. Видеть, как тощий новичок казнит матерого бойца, словно свинью — это был плевок в лицо всей «белой кости».

— Железо в воде! — снова крикнул Волк, глядя на вожака. — По Закону Берега — кто сталь выронил, тот проиграл! Лежачего пусторукого не режут!

Атаман шагнул к самой кромке воды.

— Остынь, Кормчий, — его бас ударил по ушам, перекрывая плеск реки и гомон толпы. — Волк дело говорит. Кровь пролита. Обида смыта.

Бурилом смерил взглядом скулящего Крыва:

— Опусти нож, Кормчий.

Лезвие замерло в пяди от шеи Крыва. Я тяжело дышал, глядя в его расширенные от ужаса глаза. Идти поперек слова Атамана сейчас, на глазах у всей ватаги — это испортить только что заслуженное уважение.

Я медленно опустил руку. Сплюнул в красную от крови воду рядом с его лицом.

Молча наклонился. Запустил свободную ладонь в ил, нащупал шершавую рукоять выпавшего ножа Крыва. Вытащил. Выпрямился, заставив деревянные от усталости ноги держать меня ровно.

Больше не глядя на скулящего врага, я развернулся и вышел из реки на твердый песок. Подошел к Бурилому вплотную и бросил грязный нож Крыва прямо к сапогам вожака.

— Суд чести состоялся, — сухо прохрипел я.

Друг может предать, а враг — убить, Но лишь тебе здесь решать, как быть.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман смотрел на нож Крыва, лежащий в грязи у его сапог. Потом поднял взгляд на меня. Я стоял перед ним — босой, мокрый с головы до ног. Держался прямо только усилием воли, чувствуя, как мир вокруг начинает предательски крениться.

Боевой угар уходил, оставляя взамен свинцовую тяжесть.