Книга Ритм войны. Том 1, страница 293 – Брендон Сандерсон

Она склонила голову набок, задумчиво рассматривая свой набросок.

— Я подслушал, как она высмеивала Ренарина перед своими друзьями, – сказал Адолин. – Она говорила… гадости. Это разрушило что-то во мне. Она была великолепна, Шаллан. В то время мой куцый ум полагал, что она, должно быть, самое божественное существо, которое когда-либо ступало по земле. А потом я услышал, как она говорит такие вещи. Не думаю, что до той поры я осознавал, что человек может быть красивым и уродливым одновременно. Когда ты подросток, ты хочешь, чтобы красивые люди были по-настоящему красивыми. Трудно смириться с тем, что все не так, как бы глупо это ни звучало. Наверное, я у нее в долгу.

— Это урок, который многие никогда не усвоят, Адолин.

— Наверное. Дело в том, что это еще не все. Она только что переехала в город и отчаянно искала себе место. Так что ее шутки о Ренарине были грубыми, да, но она так старалась добиться признания. Теперь я не вижу в ней злого ребенка. Остальные были недобры к Ренарину, и она решила, что сможет сблизиться с ними, поступив схожим образом.

— Это не оправдывает такого поведения.

— Раньше ты тоже считала Ренарина странным.

— Может быть, – сказала Шаллан, поскольку это была неприятная правда. – Но я к нему привыкла и никогда не сплетничала о нем. Ты просто показал мне, что он чудной, но хороший. Я-то знаю разницу, я же эксперт по странностям. – Она вернулась к своему наброску Адолина, сосредоточившись на его глазах. В них таилось столько всего.

— Я не оправдываю того, что сказала Идани, – проговорил Адолин. – Я просто считаю важным признать, что у нее могли быть свои причины. У всех нас есть причины, по которым мы не можем жить так, как должны…

Шаллан замерла, карандаш завис над страницей. Так вот, значит, о чем он.

— Ты не обязан жить так, как хочет твой отец.

— Шаллан, нельзя чего-то добиться, если ты доволен тем, кто ты есть. Мы совершаем великие дела, стремясь к тому, кем могли бы стать.

— Но ведь главное, чтобы именно ты хотел сделаться кем-то другим. А не кто-то другой считал, что таков твой долг.

Продолжая смотреть в небо, он вытянулся на камне, и каким-то образом казалось, что ему действительно удобно так лежать. Эти чудесные взлохмаченные волосы, светлые с черным, этот безупречный мундир. И его лицо. Не безупречное, но… неповторимое.

— Не так давно, – сказал Адолин, – я хотел одного: чтобы все снова уважали моего отца. Мы думали, что он стареет, теряет рассудок. Я хотел, чтобы все остальные видели его так же, как я. Как я это утратил, Шаллан. Я им горжусь, да. Он становится человеком, который заслуживает любви, а не просто уважения. Но, буря свидетельница, находиться рядом с ним для меня теперь мученье. Он стал таким, каким я хотел его видеть, – и это превращение разлучило нас.

— Может, дело в том, что ты узнал о его поступке? Ну… с ней.

— Отчасти, – признался Адолин. – Это больно. Я его люблю, но не могу простить. Наверное, со временем прощу. Но дело не только в этом. Наши отношения трещат по швам. Он всегда считал, что я лучше его, – и он ошибался. Для отца я некий безупречно чистый след матери – благородная статуэтка, в которой отразилась вся ее доброта, но не его черствость. Он не хочет, чтобы я был самим собой или даже его копией. Он хочет, чтобы я был этим воображаемым идеальным ребенком, который от рождения был лучше, чем когда-либо мог стать.