Книга Слова сияния, страница 582 – Брендон Сандерсон

Маниакальные, помпезные, грандиозные каракули, ценой мучительных усилий скопированные со стен его бывшей спальни. Наброски один поверх другого, списки цифр, с виду бессмысленные, и фразы, фразы, фразы, записанные рукой, сведенной судорогой.

Безумие. И гений.

Тут и там Таравангиан обнаруживал признаки того, что это начертал он сам. То, как виляли строчки, то, как он расположил надпись вдоль края стены, как если бы это был край страницы, на которой не хватило места, чтобы все записать. Король ничего не помнил. Это был результат двадцати часов чистейшего безумия. Тогда он блистал сильней, чем когда бы то ни было.

— Адро, тебе не кажется странным, – заговорил король, – что гениальность и идиотизм так похожи?

— Похожи? – переспросила Адротагия. – Варго, я вовсе не считаю их похожими. – Они с Адротагией выросли вместе, и та по-прежнему называла его детским прозвищем. Ему это нравилось. Напоминало о днях, когда все это еще не началось.

— Как в самые глупые дни, так и в самые невероятные, – пояснил Таравангиан, – я не способен осмысленно общаться с окружающими. Как будто… как будто я превращаюсь в шестеренку, которая не стыкуется с теми, что вращаются рядом. Слишком маленькую или слишком большую – не важно. Часы все равно не будут работать.

— Я об этом не думала, – призналась Адротагия.

Когда Таравангиан достигал пределов отупения, ему не разрешали выходить из комнаты. Он проводил там дни за днями, пуская слюни в углу. Если же он глупел не так сильно, то мог выйти наружу под чьим-то наблюдением. Тогда король по ночам оплакивал свои поступки, зная, что совершенные зверства были необходимы, но не понимая причин.

Будучи тупым, Таравангиан не мог принимать политически важные решения. Интересное дело – он сам решил подвергнуть себя тем же ограничениям и в те дни, когда делался слишком умным. Король постановил так после дня гениальности, когда ему в голову пришло исправить все проблемы Харбранта с помощью серии очень рациональных указов – включая, например, требование для всех жителей пройти разработанную им проверку интеллектуальных способностей, до того как им позволят размножаться.

Такой блестяще умный с одной стороны. Такой глупый – с другой. «Ты так пошутила, Ночехранительница? – спросил он сам себя. – Преподала мне урок? Или тебе плевать на уроки и ты просто развлекаешься?»

Таравангиан опять сосредоточился на книге, на Диаграмме. Великом плане, который составил в тот единственный день, когда достиг непревзойденной гениальности. В тот раз он тоже провел много часов, уставившись в стену. Он на ней писал. Все время бормотал, делая выводы, до которых еще ни один человек не додумался. Писал на стенах, на полу, даже на той части потолка, куда сумел дотянуться. Бо́льшая часть написанного была на несуществующем языке, который он сам придумал, потому что ни один из известных алфавитов не мог с достаточной точностью передать его идеи. К счастью, он сообразил вырезать ключ на столешнице прикроватного столика, иначе его шедевр никто не смог бы расшифровать.

Впрочем, даже с ключом все оказалось очень трудно. Он пролистал несколько страниц, представлявших собой точные копии того, что было в его комнате. Адротагия и ее ученые сделали пометки тут и там, предлагая теории относительно того, что могли значить те или иные фразы и списки. Они писали, используя женский алфавит, который Таравангиан изучил много лет назад.