Книга Отраженное мироздание. Тринадцатый воин, страница 107 – Василий Криптонов, Мила Бачурова, Владимир Батаев

Толя помирился с Офзеринсом, но почти не общался ни с Вероникой, ни с Рели. Он ощущал какую-то вину перед обеими. Рели уже постепенно перестала игнорировать отца, чему он был так рад, что напивался каждый вечер, пытался поцеловать Морлока, с которым больше всего общался, и предлагал всем сыграть в карты. Каждый раз после такого проявления радости Рели разгневанно шла спать и до следующего вечера не говорила отцу ни слова.

Вотзефак и Вотзехелл денно и нощно пропадали где-то, а когда возвращались, сразу ложились спать, крича во сне: «Нихт Бухенвальд, Фройляйн Зигтрих!» Чем они с братом занимались, догадаться было невозможно.

Синеман и Вингер вступили в самовольно созданный клуб кино и литературы и постоянно обсуждали проблемы того, другого и феномен экранизации. Сложность заключалась в том, что Вингер весьма слабо представлял себе, что такое кино, а Синеман не мог понять, как закорючки, нарисованные на бумаге, могут рассказывать истории.

Годоворд открыл в маленькой комнате церковь и каждый день молился там богу, лишь изредка выходя, чтобы поесть и выпить. После третьего стакана он просил Господа об ананасовом джеме и мелке от тараканов. Иногда к нему присоединялись две перевоспитанные девицы. Они теперь ходили по деревне в монашеских одеяниях, сцепив перед собой руки. Это имело плачевные последствия. Один старик, увидев их с крыши своего дома, заорал, что в деревне появились пингвины, а значит все еще есть северный полюс, про который рассказывал ему отец, а следовательно есть люди, которые привезли их сюда… Довести мысль до конца он так и не успел – крыша проломилась и больше дедушку не видели.

Кармэн все время ковырялся то в грузовике, то в «Уазике», что-то подправляя и улучшая. Сидящие в доме часто могли созерцать гаечный ключ, влетающий в окно в сопровождении яростного мата. Через минуту тихий и смущенный Кармэн входил в дверь, поднимал ключ, извинялся и уходил обратно.

Эвил хором с Мишутом распевал песню «Мгновения». Когда Мишут играл что-то другое, Эвил попусту слонялся по дому, просился на разведку, встревал во все разговоры и подсознательно пытался затеять ссору. Это ему удавалось, слава Богу, очень редко. Слишком уж много кругом было оружия – все старались вести себя сдержанно.

Соломон пил и прозревал великие истины. Истин этих он никому не поверял, только загадочно улыбался в ответ на любопытные взгляды. Когда Вингер нечаянно сказал ему, что у царя Соломона было семьсот жен, бригадир помрачнел и ушел в себя настолько глубоко, что чуть не утонул.

И только Филин держался в стороне от общего веселья. Он смотрел на всех, как преданный пес на хозяев и почти не разговаривал. Он всегда сидел, а если вставал, то только чтобы пересесть или сходить в туалет. Однажды ночью его под окном начали звать по имени противные мужские голоса. Филин съежился и затрясся, но ничего не ответил. Через несколько минут Соломон не выдержал, взял дробовик и вышел на улицу. Послышалось несколько выстрелов, потом бригадир вернулся. Чело его омрачилось.

— Что там? – спросил Толя.

— Не самые белые люди, – уклончиво сказал Соломон.

Морлок вел себя спокойно, но изредка выказывал недовольство тыловым положением. Минимум раз в день он спрашивал, чего они ждут, когда наступать и будет ли в новом мире коммунизм. Вопросы эти повисали в воздухе, не удостаиваясь ответов.