Книга Утраченный гримуар, страница 52 – Владимир Батаев, Робин Штенье

Но стоило успокоить Мелори, как на паладина набросился Лектер, и добил его уже морально. Беднягу Саншайна заставили не только остаться и извиниться передо мной, но и праздновать мой фальшивый день рождения. А потом, когда мы провожали Лектера, паладин умудрился заказать в номер выпивку за мой счёт, нажрался как свинья и уснул на моей кровати. А она, между прочим, была единственной в доме!

— Хочешь, я тебе другой дом сниму на ночь? – зевнув, спросила Мелори.

Мы засиделись до поздней ночи, не затронув при этом ни одной серьёзной темы, и ни разу не перешли на личности. Да и разглагольствовал в основном Горыныч, который очень быстро съел свою порцию и принялся рассказывать нам за жизнь, а потом перешёл на загадки и их анализ. То ли попытался отвести разговор от меня и моей тайны, то ли ему подлили втихаря валерьянки. Надеюсь, первое, а то двух неподъёмных алкоголиков я не вынесу. Во всех смыслах. И словно подслушав мои мысли, Горыныч забрался на койку и, улёгшись рядом с Саншайном, громко замурчал.

Мелори поумилялась спящим пару минут, а потом утащила меня на крыльцо, чтобы не мешать им. Сели на ступени, на расстоянии друг от друга. Нет, я не собирался к ней приставать, скорее с моей стороны желание держать дистанцию было настолько очевидным, что девушка не стала меня мучить попытками её сократить.

— Я поговорю с ним, когда он протрезвеет.

— Да не нужно. Я сам – та ещё сволочь, и несу как минимум половину ответственности за сегодняшнюю стычку. В последнее время совершенно не слежу за языком…

Она грустно посмотрела на меня и вздохнула.

— Дело не в языке. Дело во внешности. Конечно, это игра, и похожих друг на друга аватаров может быть сколь угодно много. Даже у нас в клане есть «тройняшки», не знавшие друг друга раньше и даже жившие в разных странах в разные эпохи.

Я вздрогнул и схватил её за руку:

— Вы знаете, что мертвы?

— Почему мертвы? Как говорил Декарт: «Я мыслю, значит, я существую». Мы есть, Винс, а значит, мы живы. Но да, мы знаем, что наша телесная оболочка больше не существует, – Мелори улыбнулась и легонько сжала мои пальцы. – Я помню, там, в камере, ты звал какую-то Кару, а теперь сторонишься меня. Из-за голоса, да? В той жизни, до оцифровки, меня звали Марией. Я жила в конце двадцать первого века и умерла от лейкемии в возрасте сорока восьми лет. Вернее, могла умереть, но мне предложили поучаствовать в эксперименте по переносу сознания. Я тогда так устала от терапии и боли, что согласилась, не задумываясь. Всё было лучше, чем терпеть постоянные мучения. Помимо меня была первая сотня добровольцев с такими же неизлечимыми болезнями, и даже один полностью парализованный.

Она замолчала и обернулась к двери, долго смотрела вглубь погруженной во тьму комнаты. И я был бесконечно благодарен ей за то, что она не заплакала. Слез я бы не выдержал, не в тональности Кары. Ибо ночью все женщины, как и кошки, схожи между собой.

— Парализованным был Саншайн?

— Да. У меня тогда случилась блажь познакомиться со всеми, участвующими в эксперименте, чтобы не дать себе опомниться и отказаться. Помню, он лежал, уставившись в одному ему видимую точку на потолке, а я подумала, что у этого парня похоже и оцифровывать уже нечего. А потом пришёл его сын, и эти безразличные ко всему миру глаза зажглись таким огнём, что мне стало стыдно за свои мысли. Ты заметил, у него очень выразительный взгляд?