Книга Команда кошмара, страница 20 – Харитон Мамбурин

Додумать мне помешала четверка спецназа, заводящая на этаж паренька в «угнетающем» КАПНИМ-е с заломленными назад ластами. Здоровенные мужики в бронежилетах вдвоем пёрли мелкого доходягу, а еще двое не сводили с него своих АКСУ. При виде встающего с кресла меня все как по команде остановились.

— Изотов? — громыхнул один из детин, державших наизготовку оружие, — Симулянт?

— Да. Я.

— Документы, — тяжело уронил дядя.

Пока он рассматривал извлеченные мной из кармана бумаги, я задумчиво смотрел на свернутого бубликом парня лет шестнадцати, не больше. Он мне не нравился. Черноволосый, смуглый, похож на цыгана. Нос горбатый, опять же. Это раз. Наручники. Это полтора. А во-вторых, где номер два? Точнее, шесть? Кто-то из этих? Вряяяяд ли.

— Всё, он твой, — пихнул отпущенного из захвата пацана ко мне громила, вернувший документы, — Твоя головная боль. Мы передаем, остальное решайте сами.

— А где еще один? — осведомился я, предчувствуя проблемы, — Это же Сосновский? А где Розенштамм?

— Он его шлепнул по дороге, — ухмыльнулся детина, — Порвал на две части. Так что будь аккуратнее, стакомовец. Не повредит. Все, бывай.

Под стук ботинок спешно отбывающих вояк, пацан гнусно и с вызовом ухмыльнулся мне в закрытое маской лицо.

Кажется, у меня проблемочки.

— Изотов? Окалина на проводе, снова. Всё подтвердилось. Меня… нас хотели подставить. Не вписали в докладную, что Сосновский двинутый нацист. Суки.

— Что делать, товарищ майор?

— Ты что-то подписывал? Приемку, например?

— Нет, эти отбойщики просто его мне сгрузили и свалили.

— О как. Отлично… и куда ты его?

— Оставил в КАПНИМ-е и браслетах с остальными. Сидят.

— Ясно-понятно… Тогда давай так…

Выслушав пожелания начальства, я повесил трубку. Закурил, не отходя от телефона и хамски стряхивая пепел на чистый пол. Осуждаете? Сам бы себя осудил. Но тут такое дело… ай, ладно.

Иду в комнату гостиницы, куда набились все наши в связи с приездом последних гостей. На душе мерзкое сухое говно, перекатывающееся навроде перекати-поле, только по задворкам потрохов. Все у нас в жизни кое-как, всё через жопу, а тут еще и межведомственные дрязги во всей своей красе подоспели. Машу вать!

— Наконец-то! — недовольным тоном меня встречает сидящий на стуле Виталий Сосновкий, псих с очень непростыми родителями, — Давай снимай с меня эту сбрую, вижу, тут все норма… эй! Ты ч…

Больше он ничего произнести не успевает, так как зашедший ему за спину я сворачиваю ублюдку шею как цыпленку, а затем, вышвырнув за шкирку мелко содрогающееся тело в угол, сам занимаю стул. Успеваю даже слегка поерзать задом перед тем, как до свидетелей этого перфоманса начинает доходить, что они только что увидели.

Первым в себя приходит Рамазанов.

— Нас это тоже ждет? — скупо спрашивает мужик, кивая на отходящего Сосновского.

— Вас? Нет, — успеваю ответить я, прежде чем начинаются вопли, сопли и истерики. Спонсором всего выступают на семьдесят процентов Конюхов и на тридцать Салиновский. Писательница смотрит и молчит, панкушка как-то нездорово хрюкает. Весело, в общем, но разобраться с нездоровой атмосферой помогает сам Азамат, выдающий художнику четко размеренного леща, выключающего в засранце звук. Паша, глядя на это, успокаивается сам. Я сижу, наблюдаю.