Книга Плащ и галстук, страница 68 – Харитон Мамбурин

— Ага, таких же, как Вадим этот, — еще сильнее погрустнел Салиновский, дохлебывая кружку пива. Допив, он уставился на меня, — Вот как ты с ним общаешься, а, Вить?

— Неплохо общаюсь, — пожал я плечами, — Причем со всеми. С тобой, с Вадимом, с Цао, с Викусиком. С Васей вот, тоже.

— Как у тебя это вообще получается? — неожиданно возбудился блондин, тут же смущенно пояснив, — Я слышал твои слова, ну… про Янлинь. Да, стыдно стало, очень, но… Вить, я просто не знаю, как с ней разговаривать! О чем! Где! Да и Вадим!

— Всё просто, — ответил я, облизывая мороженое и глядя на то, как ко мне задумчиво принюхивается определенно обожравшаяся кошка, — Я воспринимаю любого человека — человеком, Паш. Не неосапиантом, не особенным, не опасным. А человеком. Обычным. Только с уважением.

— Это как? — потребовал объяснений мой собеседник.

— Это просто. Я не вижу в тебе чудище, которое может, закусив лаврушкой, увести у меня или вообще у кого угодно совершенно любую девушку. А вижу в тебе Пашу. В Викусике — Викусика, а не трехметровую красотку, способную, при желании, зашвырнуть меня на пятиэтажку. Или в самый ненужный момент обличить во лжи. Все вокруг нас люди. Учитель, милиционер, пожарный, твой сосед по комнате. Все они спят, срут, едят, у всех свои проблемы и радости. Все хотят нормального отношения.

— Еще скажи, что в Афонове видишь, — скептически скривился Салиновский, — Он ландшафты меняет! У него разных наград на музей! Он…

— Пьет, жрет, ссыт, гадит, страдает и любит, как и все нормальные люди, — безжалостно растоптал я пашкин пафос, — А те, кто не жрут и так далее — всё равно могут быть обычными людьми. Которые вовсе не хотят, чтобы их боялись, превозносили, целовали в жопу или бежали от них в ужасе. Ты сам себе создаешь барьеры, которые не можешь и не хочешь перепрыгивать, понял?

— Понял… что ты долго прожил со знаменитостью и теперь для тебя все равны, — уперся в своих заблуждениях блондин, — У тебя, считай, тренировка была!

— Переубеждать тебя бесполезно, — хрюкнул я, — Так что прими за рабочую версию, что да, была. Я научился, понял и проникся, а теперь делюсь с тобой мудростью. И угощаю пивом.

Наступила пауза. Пока я под пристальным кошкиным наблюдением доедал мороженое, ошеломленный моим коварным ходом невступления в дискуссию Паша размышлял. Я ему не мешал. Куда интереснее было наблюдать за прохожими и следить за борющейся с искушением кошатиной, переступающей передними лапами. Она определенно хотела мороженого, но была слишком сыта для конфронтации.

— Ну, кажется, я поня…

Его перебил визг шин от остановившего у кафе автомобиля, за рулем которого сидел знакомый мне человек по имени Анатолий Викторович с непретенциозной фамилией Темеев. Выглядел он вздрюченно и бледно, а смотрел зло и на меня. И жесты делал однозначные, не отводя своего раздраженного взгляда.

— Кажется, это за мной, — поведал я приятелю, вставая, — Видимо, что-то случилось. Держи еще трешку, посиди тут за меня, хорошо?

— А, это без базара! — осклабился блондин, вечно пребывающий в состоянии «денег нет, но очень хочется».

Правая рука моего непосредственного начальника бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида, а затем, прожевав несколько нецензурных слов, выдавил, что меня ждут в НИИСУКРС. Злился, правда, он явно не на меня, но на всякий случай я сидел тихо и пах персиковым мороженым, пока Темеев остервенело гнал машину в наш институт рогов и копыт, чье мрачное здание оказалось у меня перед глазами чуть ли не в рекордные сроки. Дальше было как обычно — просторные серые коридоры, в которых всегда тишина, скрытый за огромным гербом огромный лифт, долгий спуск и почти сожранный тьмой кабинет внизу. Тоже огромный, конечно же.