Книга Джо 3, страница 31 – Харитон Мамбурин

Азекса Караминского называли «тюремщиком», «держателем богадельни», «собирателем мусора»… но — за глаза и шепотом. Почему за спиной, то это понятно, но вот почему шепотом — сейчас граф собирался это в очередной раз показать. Прилюдно.

— Конь, — достаточно громко, по крайней мере, чтобы его услышали некоторые другие участники бала, произнес граф, поворачиваясь к своему собеседнику.

— Простите, ваше сиятельство? — согнувшись в поклоне, заморгал тот.

— Я сказал «конь», сударь, — повторил Азекс, привлекая еще чуть больше внимания, — Если бы сын Этьена соблаговолил бы прислать сюда, в этот зал, под сень моего сюзерена, своего коня… и тот вошёл, цокая копытами, сюда, — граф обвел рукой, удерживающей высокий бокал с белым вином, окружающую их роскошь, — а затем, навалив кучу на пол, изложил бы мне просьбу мальчика… то это было бы менее оскорбительно, чем слушать его второго секретаря.

Звуки в радиусе десяти метров от его сиятельства отрезало начисто, а проситель, посмевший вызвать неудовольствие повелителя Побережья Ленивых Баронов, побледнел, часто задышав.

— Второй секретарь…, — со вкусом посмаковал слова Азекс, продолжая привлекать к себе внимание, — Второго сына, не так ли? Видите, я даже не помню, как зовут не наследника и, впрочем, это нельзя поставить мне в вину, так как важные вещи я помню безукоризненно. Например то, что ни один из детей нашего дорогого герцога Этьена Дистрийе не был облечен доверием на управление хоть чего-нибудь из богатейшего и процветающего владения их отца. Так поведайте мне, а может быть, даже нам всем, второй секретарь, тайну — чем вы занимаетесь, состоя при этом молодом человеке? Чем-то исключительно важным, не так ли? Раз он отдаёт вам поручение явиться ко двору другого герцога и едва ли не прилюдно требовать у меня, владетельного графа, предать вассала, которому я не далее, как несколько дней назад принес клятвы?

Караминский был плохим поданным, в этом мнении сходились многие. Прямолинейный и скандальный, граф яростно отвергал любые попытки втянуть его в социальную жизнь королевства, но этому было объяснение — он был самым «экзотичным» из всех сюзеренов, имеющих земли в Кальрадии. Его голосом говорили сотни баронов, пусть смешных, пусть ничтожных, пусть совершенно безликих — но баронов.

Плохой политик, но хороший сюзерен и хороший вассал. Публично унижая сына чужого герцога, который, без всяких шуток, попытался унизить его, прислав мелкую шавку (даже без титула!) на переговоры, он действовал во благо «своему» герцогу, буквально вручая тому в руки солиднейший козырь для любых политических движений. И, подумать только, за счет чего! Всего лишь двоих перехитривших самое себя девок! Именно о двух ничтожествах прибыл просить этот вульгарный простолюдин, но просить что! Признать Ходриха Бруствуда помешанным, тем самым лишая того, как минимум, свободного волеизъявления!

Юный глупец, наивно полагающий, что бывший королевский казначей, попав на Побережье, автоматически превратится в песчинку промеж прочих песчинок!

— Прочь с глаз моих! — скомандовал граф словесно уничтоженному секретарю, отворачиваясь от него обратно к своему отражению.

Барон Бюргаузен. Молва о Ходрихе Бюргаузене начала ходить задолго до того, как последнему была доверена казна королевства. Скромный, тихий, совершенно неамбициозный, этот носатый толстячок, казалось, растворился во дворце, среди балов и шумных застолий, но это было бы весьма ошибочное наблюдение! Казначей смог себя поставить так, что даже сам король, нередко испытывающий подобное желание, не мог ни в чем его упрекнуть. Оснований попросту не было.