Книга Развод. Раскрашу жизнь заново, страница 30 – Марина Безрукова

Через два часа я возвращалась из «Вернисажа» пешком. Джулька отправилась в ремонт. Я не стала оставлять ее у Леона. Незачем нам больше встречаться. Никакие лимонады и солнечные зайчики в глазах цвета халвы мне не нужны.

Я не позволю, чтобы сухарь, в которого я превратилась, растаял. Без разницы, где его попытаются размочить: в лимонаде ли, в комплиментах…

Несмотря на мои возражения, Леон щедро оплатил одно из моих творений. И теперь я шагала по вечерним улочкам и пыталась привыкнуть к новому для меня ощущению. Мои картины можно не только дарить, но и продавать? Удивительно. Олег называл их творческой мазней.

Я уже почти подошла к дому, когда увидела на прилавке в ларьке-кофейне жестяную банку. Что-то заставило меня остановиться. В полумраке прочитала, что здесь собирают деньги для шелтера. Убежища, проще говоря, где могут укрыться женщины, сбежавшие от домашнего насилия.

И сразу вспомнила, как сама стояла под дождем на улице, почти без денег и не знала, куда податься. Не раздумывая ни секунды, я опустила в банку банкноты, что выручила за свою первую продажу. Возможно, это кому-то поможет...

Глава 17

С момента моего побега из Петербурга прошло девять месяцев. Ровно столько, сколько нужно для рождения нового человека.

И это сработало.

Я не смогла родить младенца, но я родила себе новую себя.

* * *

Самолет оторвался от земли. Я нервничала, сидела, закрыв глаза, будто устала. Здесь короткая взлетная полоса, а затем сразу море. Но я старалась об этом не думать. Несколько раз корпус ощутимо встряхнуло, и я с каменным лицом, вцепилась в ручки кресла.

Через несколько минут лайнер занял свой эшелон, и я немного расслабилась. Самое страшное позади. Усмехнулась. Почти год назад страшными мне казались совсем другие вещи.

Одиночество, собственная ущербность, бессилие, а главное тотальная недоверчивость. Сухарь он и есть сухарь.

Что же изменилось за это время? Ведь формально я по-прежнему одинока, но это только так кажется. Во-первых, у меня есть я, а во-вторых, мои картины. Со мной в багаже путешествует лишь несколько, остальное отправилось еще два дня назад.

После двух выставок в приморском городке обо мне заговорили. Точнее, не обо мне, о Лионель, под чьим псевдонимом я так и скрывалась.

Критики хвалили: «смелый стиль, глубину цвета и удивительную эмоциональную наполненность». Это если дословно. А если на словах, то всех поражала боль и искренность. Некоторые посетители даже плакали перед полотнами.

Это было так трогательно.

Эти выставки я сумела организовать сама. Чудом, не иначе. Ведь я ничегошеньки не знала и не умела. До этого я никогда ни о чем не договаривалась, не входила ни в одно сообщество, не общалась с такими же самоучками, как я, и уж тем более с профессионалами.

После успеха в фотоателье, все мои картины, кроме Черных Лилий (они не продавались) купил человек, оставшийся неизвестным. Иван Аркадьевич передал мне только деньги. Когда я начала расспрашивать, покраснел до бронзы и замахал руками:

— Не знаю ничего я, Полюшка. Может, турист какой… Да, точно, скорее всего приезжий. Москвич, наверное.

Мелькнули у меня подозрения, но я придавила их тяжелым камнем. Какая, впрочем, разница? Даже если эти картины купил Леон? На здоровье.

Интересно, куда он их повесит? В старой части дома или в той – космической? В жилище будущего прекрасно смотрелись бы Черные лилии, но с ними я не расстанусь никогда.