Книга Опрокинутый в жизнь, страница 51 – Алексей Небоходов

Точно так же Толик искал руку сестры в толпе, в метро, на улице — боясь потеряться, оторваться, пропасть. И Кира всегда протягивала ладонь в ответ — всегда, кроме того последнего утра, когда намеренно отошла на шаг, позволив санитарам увести брата с синим рюкзачком. Там внутри сидел плюшевый медведь. Медведя звали Боря, и Толик никогда с ним не расставался, даже в ванной, где тот сидел на полочке, наблюдая за ритуалом мытья рук.

— Кирочка, ты придёшь завтра? — спросил Толик, оглядываясь через плечо.

— Конечно, приду, — соврала Кира, улыбаясь сквозь ком в горле.

И не пришла. Ни завтра, ни послезавтра. Сбежала. Спасала себя и ломала его. Бежала через всю страну, меняя города — Краснодар, Ростов, Севастополь — пока не осела в маленьком приморском городке, где никто не знал её истории и где море каждую ночь шумело про то, что она сделала.

А теперь здесь, рядом с ней, лежал Петя — так похожий на брата чертами лица, своей особенностью, незащищённостью перед миром. И в то же время — другой. У Пети была собственная история, собственная боль, собственные трещины на потолке, которые он считал каждое утро, пытаясь упорядочить хаос. А теперь хаос накрыл его с головой — смерть матери, одиночество, страх.

Кира смотрела на спящего Петю и думала: брат сейчас тоже, наверное, спит. Один, в казённой постели, без руки сестры, поглаживающей волосы. Без голоса, читающего вечернюю сказку. Без тепла. А ведь Толик тоже человек — с потребностями, желаниями, с тем же стремлением к любви, что и у всех.

И мысль, от которой она отмахивалась три года, настигла с неожиданной ясностью: у брата никогда не будет того, что есть у обычных людей. Не будет первого поцелуя за школой, не будет неуклюжих подростковых объятий, не будет ночей любви и утренней нежности. Толик проживёт жизнь за серыми стенами интерната, окружённый добротой санитаров — в лучшем случае, но никогда не узнает близости. Никогда не почувствует, что значит быть желанным. Быть любимым — по-настоящему.

Кира отняла у брата шанс. А сейчас рядом с ней лежал человек — такой же, как Толик, и у неё была возможность дать ему то, чего лишила брата. Искупить — не перед Толиком, это невозможно — но перед собой. Доказать, что ещё способна на нежность. На тепло.

Кира наклонилась и осторожно, едва касаясь, поцеловала Петю в лоб — туда, где волосы встречаются с кожей, в то место, которое матери целуют у детей, проверяя, нет ли жара. Петя пах мылом, солью от высохших слёз и ещё чем-то своим — непохожим на запах Толика, но странно знакомым, будто она знала Петю давно.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, Петя должен услышать сквозь сон. Кира наклонилась ниже, теперь её губы зависли в миллиметре от губ Пети, ощущая жар его дыхания. Секунда, две, три — а потом она преодолела последнее расстояние и прижалась к его губам своими. Мягко. Без нажима.

Петя открыл глаза. В полумраке комнаты они казались почти чёрными — зрачки расширились, поглотив радужку. Не отпрянул. Не испугался. Не оттолкнул. Просто смотрел на Киру с выражением удивления и робкой надежды, боясь поверить в происходящее.

— Кира? — прошептал Петя, и в шёпоте был вопрос, на который Кира ответила, снова целуя — уже увереннее, позволяя губам задержаться дольше.

Выпрямилась, села на кровати и медленно, не отводя взгляда от лица Пети, стянула через голову футболку. В комнате было темно, но свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь тонкие шторы, обрисовывал контуры тела — плечи, изгиб шеи, маленькие груди с затвердевшими сосками. Петя смотрел на Киру во все глаза, не мигая.