Книга Дневник Берии, страница 69 – Алан Эмлин Уильямс

Я понял, что в этой новой игре по политическому очернительству я беспомощен: у Бориса были не только все козыри – обширный «банк данных», который я с трудом понимал, не говоря уже о том, чтобы оспаривать, – но и джокер: язык. Ибо, когда дело дойдет до печатания окончательного варианта, он вставит в свои русские фрагменты все ядовитые подробности, какие только его душе угодны, – сутенерство, растление малолетних, содомию, государственную измену, – вводя их в плоть произведения, как смертельную инъекцию, а я, не зная не то что языка, а толком русского алфавита, не замечу даже повреждения кожи от укола.

Если бы Бориса просто интересовали деньги. Но, несмотря на всю его безудержную расточительность, жадность, одержимость азартными играми и сумбурную щедрость, он, казалось, полностью отошел от главной цели нашей работы. Он писал уже не для широкой публики, а назло небольшой группе ученых и еще меньшей компании аппаратчиков, правившей второй по могуществу державой на земле. Я уже представлял его девиз, когда он закончит работу над книгой: «Я построил часы – теперь я хочу услышать, как они тикают!»

В пыльной жаре меня пробрал озноб. Я выпил слишком много кофе, и у меня дрожали руки.

* * *

Когда я вернулся, Борис ел на кухне. Он ел стоя, руками, а его босые ноги оставили мокрые следы на каменном полу. Я заметил, что кутикулы его указательных пальцев огрубели от стальных клавиш пишущей машинки Каменева.

Я взял вилку, насадил на нее кусок дыни и сказал:

— Знаешь, что британцы до сих пор хранят досье на каждого англичанина, воевавшего в Испании? А ведь мы даже не полицейское государство.

Борис рассмеялся с набитым пармской ветчиной ртом.

— Те же самые идиоты, которые наняли Филби и отправили Гая Бёрджесса в Вашингтон?

— Американцы хранят свои архивы в огнеупорных туннелях, – продолжал я, – длиной несколько миль, глубиной шестьсот футов и за пределами радиуса поражения атомной бомбы средней мощности, сброшенной на центр Вашингтона. Когда ты заходишь в лифт, тебя фотографирует камера полароида, снимок вводится в компьютер, распознающий лицо еще до того, как ты успеваешь спуститься. В Сайгоне я встретил побывавшего в туннеле американца, и он сказал, что там даже охраны не было. Если компьютеру не нравится твое лицо, стальные двери просто не открываются, срабатывает сигнализация, и лифт резко возвращает тебя обратно на поверхность.

Борис отправил в рот кусочек ветчины, вытер пальцы о бермуды и повернулся к двери. На уличном столе лежала стопка напечатанных листов, раскиданных, как сломанный веер. Он сел, посмотрел на торчавший в пишущей машинке полунапечатанный лист, напечатал пару кириллических букв и с грохотом, похожим на звук плохо смазанной трещотки, вернул каретку назад.

— Mon cher, позволь мне кое-что тебе сказать. Вы, англичане и американцы, судите об эффективности ваших секретных служб в основном по шпионским романам. Ваш герой пьет польскую водку, а злодей заказывает к рыбе красное вино? Чистая фантазия! О реальных деталях вы ничего не знаете, что бы вам ни рассказал ваш друг в Сайгоне.

— Но ты-то знаешь? Например, о КГБ?

Я снова сел на террасный парапет напротив него.

— Борис, расскажи мне про КГБ.

Он бросил на меня быстрый подозрительный взгляд, затем налил себе остатки вина, мутно-желтого, как моча.