Книга Дневник Берии, страница 59 – Алан Эмлин Уильямс

Я представился, и у нас завязалась приятная беседа – хотя я был разочарован, увидев, что она пьет только фруктовый сок. Я попытался угостить ее кавказским вином, но она категорически отказалась. (Она явно из хорошей, но, видимо, не влиятельной семьи, и я велел Рафику навести обычные справки.)

Мы продолжали очень мило беседовать, и я снова был поражен ее скромностью. Чтобы немного привлечь ее внимание, я сказал ей, что располагаю некоторым влиянием в киноиндустрии! В то же время, видя ее манеры, я решил действовать осторожно и прямо перед уходом (организованным Рафиком с большой помпой) пригласил ее на званый ужин завтра вечером. Принимая приглашение, она покраснела до ушей, а ее большие голубые глаза засияли от волнения.

В пятницу вечером ровно в 7:30 мой шофер забрал ее из дома на окраине, где она живет с родителями. (Рафик доложил мне, что ее отец – мелкий чиновник в Министерстве транспорта.) Но как только она приехала ко мне на Малую Никитскую, я увидел, что она почувствовала себя неловко, явно смущенная тем, что я один. Она явно ожидала какого-то грандиозного банкета – без сомнения, еще одной возможности познакомиться с влиятельными людьми!

Однако я был с ней очень корректен, и, когда мы сели ужинать за стол, накрытый только на двоих, я с облегчением заметил, что она не отказалась от бокала французского шампанского, хотя и пила его так, будто в нем мог быть яд. Разговор показался мне гораздо более натянутым, чем накануне вечером, и я начал терять терпение. Я спросил ее о семье, но она, похоже, не хотела о ней говорить, и я подумал, что ей, возможно, стыдно за свое положение, – а зря, ведь я мог быть очень полезен скромному железнодорожнику!

Мы дошли до кофе и десерта – свежей африканской клубники, – и мне пришлось едва ли не силой заставить ее выпить глоток зеленого шартреза. Вдруг у меня лопнуло терпение. Я отпустил игривое замечание о ее платье (действительно шикарное вечернее платье, подтвердившее мои самые оптимистические ожидания относительно ее фигуры), но, хотя мое замечание и не было неуместным, она, казалось, восприняла его почти как оскорбление. Я понял, что мне придется действовать осторожно. Я встал, освежил свой бокал с ликером и пригласил ее пересесть на диван. Она явно не хотела вставать из-за стола, а когда встала, я схватил ее сзади. Я почувствовал восхитительные изгибы ее тела под платьем и настолько возбудился, что не сразу поверил тому, что произошло дальше. Эта стерва ударила меня по лицу!

Я должен сказать с предельной откровенностью. Не могу припомнить, чтобы с тех пор, как я вступил в грузинскую партию, кто-нибудь – не говоря уж о девушке – меня ударил. Я был настолько ошеломлен, что моя реакция не была спонтанной, иначе я бы непременно расправился с ней на месте. Но что-то меня сдержало. Вместо этого я посмотрел на нее самым холодным, самым властным взглядом – взглядом, от которого трепетали и падали, умоляя, на колени куда более великие смертные, чем она. Но эта стерва была либо очень смелой, либо просто недалекой. Она повернулась ко мне и сказала, что она «приличная девушка» и не принимает ухаживания мужчин в возрасте.

Боюсь, от этих слов я потерял самообладание, всю свою сдержанную суровость. Я мог бы возразить, сказав ей, что мы, грузины, в семьдесят лет в расцвете сил, что грузинские мужчины доживали до ста пятидесяти лет и имели детей! Много детей! Но мне уже не хотелось с ней разговаривать. Вместо этого я просто отпустил ее.