Книга Жестяная корона, страница 113 – Дмитрий Билик

Стало быть, так и есть. Супротив совести оно не пойдешь. Совесть она и есть самый справедливый судия на свете. Все разрешит, праведно ли совершено али диаволу только на потребу. Эх, Молчан, Молчан, как жить тебе с таким грузом?

Да нет, и вправду шум. Не послышалось. Черепаха вытащил меч да притаился. Это пусть кмети простые яруга любого в честном бою встречают, а он гридь княжеский, не для благородства али других глупостей сюда поставлен — кому прок потом от его благородства, коли с Эдуаром что случится? Ради этого ль он страданья все претерпел?

Зашумели по лестнице сапоги солдатские. Вроде, и не сильно громко, но не сказать чтобы таится незнакомец. «Свой», — решил Молчан, однако ж из укрытия своего не вывалился, решил обождать, проверить.

Так и есть, паренек молоденький совсем, из Эдуаровских мечников. Бежит, торопится, даже мимо него проскочил, глазом не повел. А вот Молчан его за шею схватил, да к себе развернул. Резко, кметь только глазами хлопнуть успел, да с испугу уста разворотил.

— Ну? — только и сказал Молчан. Не любил он пусторечность.

— Сир… сир Крафтер вернулся, — пытался успокоиться солдат, да глаза с пятиалтынные как и есть. Мойно кмети побаивались, осторожничали с ним.

— Передам. Иди.

А пареньку только того и надо. Испужался сильно, аж чело испариной покрылось. Лишь Молчан из дланей выпустил, рванул что мочи было вниз, теперь не осторожничал, грохотал, будто кубарем летел. А Черепаха и внимания не обращал. Не до того.

Сердце зашлось, молотит окаянное, почем зря, даже плохо стало — в темени застучало, ноги подкосились. «Крафтер, Крафтер, Крафтер» — только и голосит внутри. Вот уж кого Молчан истинно боялся, как черт ладана. Пусть и вьется над ним Айвин, но не разумеет ничего, а Крафтер враз его на чистую воду выведет, коли захочет. Пока все милостивился, берег грешную душу. Но вот опять воротился. Что же будет теперь?

Однако делать нечего, пришлось к княжичу подниматься. А тот как чувствует, уже сквозь сон очи приоткрыл, хотя с одра так и не поднялся, нежится.

— Мойно, доброе утро, — потянулся, зевнул сладко, да и сел.

Ой и вырос княжич. Молчан его совсем ребятенком еще несмышленым помнил, когда к нему приставили. Столько лет подле Эдуара, как кровинушка стал — своих-то у Молчана отродясь не было, не довелось. А теперь, значитца, и тому конец.

— Сир Крафтер приехал, — молвил по-кантийски.

— О, хорошо, — вскинулся на ноги Эдуар.

Молчан назад его воротил — ишь чего придумал, босыми ногами да по каменному полу. Дал портки, прочую одёжу да помогать не стал. Очень с недавних пор княжич перестал любить, когда ему рядиться помогают. Мол, «свои принсипы». Ну да Бог с тобой, родной, принсипы, так принсипы. Только не успели они одеться. Снова прибег тот самый, ошпаренный. На Молчана мельком взглянул, губой дернул — мож, с испугу, мож, просто недужный — и докладывать начал.

— Ваша светлость, сир Крафтер в темнице и…

— И что?

— И велел никого не пускать к нему. Дело в том, что…

— Ну говори, говори же! — Закричал княжич.

— Оттуда доносятся крики.

— Беги за сиром Иллианом. Живо! Пойдем, Мойно.

Молчан пошел вслед за княжичем, хотя пуще прежнего захотелось спрятаться, затаиться, дабы не видел его никто, не находил. Сердце знай, упрямое, отбивает: Крафтер, Крафтер, Крафтер. Ох, не сносить ему головы, как есть не сносить.