Книга Рубежник, страница 106 – Дмитрий Билик

Наверное, забавно, я в анатомии имел лишь общие представления. Потому спроси меня сейчас — что там у Черноуха не в порядке, так не ответил бы. Однако понимал, что вот эту хреновину надо соединить с той. И все получилось.

Я не отстранился от Митьки — обессиленно рухнул на спину. Только теперь понял Болконского и его тягомотину про дуб. Наверное, когда умираешь, что-то в голове сразу щелкает. Умнее становишься. И хочется нудеть про всякие деревья, сквозь ветви которых видишь небо.

Только у судьбы на меня были другие планы.

— Вот ведь, хороша Ершова уха, да ложка суха, — бешено вращая глазами, взобрался на меня бес.

Было заметно, что он не в себе. Борода всклокоченна, рога точно выросли и глаза не блестят, горят! Однако в груди приятно потеплело. А затем растеклось и по всему телу.

— Хозяин, ты останови меня, иначе весь выльюся, — жалобным голосом протянул Григорий. — Умру за понюшку табаку и все.

— Хорош, слазь. И рюкзак мой принеси.

Я сел, отмечая, что чувствую себя намного лучше. Разве что теперь начала ныть рана, нанесенная лешачихой. Хотя если кровь не льет, как из ведра, значит, ничего существенного не задето.

Митька лежал, не пытаясь вставать. Глаза его были открыты, а грудь тяжело вздымалась. Живой. Не сказать, чтобы здоровый, но со временем поправится. Теперь я почему-то знал это четко.

Я вытащил из принесенного рюкзака бинты, разрезал штанину и наскоро и плотно обмотал рану. А Черноух тем временем все же пришел в себя.

— Дяденька, вы же это чего сделали?

— Жизнь тебе олуху спас.

— Зачем же? Как же я теперь?

Что именно «теперь» и чего там «как», я не дослушал. Черноух забормотал торопливо и неразборчиво. Да и мне было, чем заняться.

Тяжело поднявшись на ноги, я подошел к сложенному лешачихой шалашу и заглянул внутрь. Пацан, чумазый и в порванной футболке лежал на сухой, застеленной в виде постели траве. Я потрогал лоб — горячий.

— Как бы не помер, мальчишка, — озадаченно пробормотал за спиной Григорий.

— Типун тебе на все, куда только можно, — ответил я.

Но нехорошая мысль родилась в голове. Если с ним что-нибудь случится — себе не прощу. Да и столько сил мы оставили, чтобы его вытащить отсюда. Хотя именно поэтому я не стал трогать хистом. И без того сил потратили немало, а сделали лишь половину дела. Самое сложное, как раз впереди. Если что пойдет не так, что схватка с лешачихой покажется детским садом.

— И вообще, Григорий, ты бы помолчал. Нож мой лучше принеси, вон там валяется.

Не скажу, что я ожидал от беса какой-то храбрости и самоотверженности. Но что он настолько трусоват, не думал. Я теперь при каждом удобном случае ему сегодняшнее вспоминать буду. Вот ведь, на словах был Лев Толстой, а на деле бес простой.

С другой стороны — все же вернулся, напитал меня промыслом. Это тоже можно занести в личное дело. Значит, не такой уж и пропащий.

Я взвалил рюкзак и поднял на руки мальчишку. К чертям тащил два полных пакета и не ощущал усталости. А тут истощенный шестилетка кажется неподъемной ношей. Колени сразу затряслись, того и гляди рухну.

— Дяденька, давайте я мальчонку понесу.

— Ты лучше себя понеси, — ответил я ему. — Сам еле на ногах стоишь.

Что было правдой. Митька опирался на то дерево возле которого стоял шалаш. И не просто так.

— Подержать надо, чтобы вы лешачихи когти отрубили, — подсказал мне Черноух. — Большак говорит, что редкость это. Не дело их бросать.