Книга Руны на шевронах, страница 126 – Виктор Стогнев

С рычагами и педалями не нежничаю, танк только не глохнет, скрежет и завывания. Машина качается, как пьяная на резких остановках, рвёт с места из-под себя, на поворотах с гусениц летит земля клочьями.

Командир против моего стиля вождения не говорит ни слова. Экипажу бы только остаться в живых. Только бы лишний раз за урок не услышать в эфире голос инструктора:

— Шестёрка, это была похоронная процессия? Ну, так приехали, вы подбиты.

Военному головой обо что попало не биться и не торчать в этой сбрендившей жестянке. Ему легко назначать виноватых. Он с пригорка всех видит, назначает упражнения и раздаёт оценки.

Но в этот раз военный отчего-то говорит в рацию:

— Постойте все пять минут, подумайте, на кой вы такие Родине…

Такое обычно при завершении круга, когда заряжающий и командир меняются местами. Наверное, те двое гражданских бегают с кинокамерой. И точно! За десять минут до окончания пары инструктор командует:

— Опять вы просрали сражение! Все подбиты, спасайтесь.

В свою очередь строго по команде покидаю танк и палю в божий свет. А эти два недоразумения стоят в сторонке в своих пальто и направили камеру на нашу машину. Тогда впервые я пожалел, что патроны у нас холостые…

Думаете, закончили урок и погнали танк на место? Подошёл инструктор лично. Мы геройским экипажем стоим в ряд, тянемся в струнку и пожираем глазами начальство. А у самих застряла мыслишка:

— Ну, чего тебе ещё, скотина⁈

А ско… э… инструктор посмотрел на нас весело и представил одного из гражданских:

— Это знаменитый репортёр Фомин, пожалуйста, ответьте на его вопросы.

А второй снимает всё это на плёнку. Фомин к нам приблизился с микрофоном и начал каждого спрашивать, как его зовут, с какого он курса и почему так Родину любит, что аж стал кадетом.

В свою очередь учтиво представляюсь:

— Московский боярин Большов Артём, — и ласково говорю. — А теперь оставили кинокамеру и пошли вон.

— Кадет Большов! — вспылил инструктор.

— Сниматься в хронике не входит в мои обязанности, — напомнил я холодно. — И я не давал разрешения на съёмку.

Обернулся к штатским и удивился:

— Вы ещё здесь?

— А… э… — промычал Фомин военному.

— Ты хочешь, чтобы тебя вызвал на дуэль боярин? — уточнил я вкрадчиво.

— Нет, — прохрипел отчётливо Фомин, и двое штатских развернулись прочь, оставив камеру.

Парни всё время растерянно смотрели на меня, но, когда гражданские удалились, перевели преданные взоры на инструктора.

— Гоните танк на место, — проворчал он.

Мы, по его команде, запрыгнули в машину и поехали на площадку. Через пять минут сдали танк техникам и пошли в раздевалку.

— Вот ты дал, боярин! — непонятно сказал Миша.

— Мы не обязаны унижаться перед этими козлами, — ответил я. — Странно, что вы этого не знали.

— Вообще, оно так… — вздохнул Дима.

А не сказал он, что я боярин, мне ничего не сделают. Да и пофиг! С легкой душой я сходил в душ и оделся в кадетскую повседневку. Зашёл в казарму за формой и прошёл в спортзал, где уже сидели на лавочке унылые близнецы. Только сказал им переодеваться для физкультуры, как заходит посыльный ректората и говорит:

— Большов точно здесь! Тебя срочно к ректору!

Я приказал Стёпе и Пете переодеваться дальше и разогреться пока, а сам снова накинул китель и, застёгиваясь на ходу, двинул за посыльным. Поднялись мы на второй этаж. Подтянутый парнишка, коротко стукнув в двери, вошёл и почти сразу вышел, сказав мне: