Книга Записки кельды, часть 1, страница 98 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— Понял.

Хороший парень, понятливый.

— Ты перегрузи, чтобы нам рюкзак сразу забрать.

— Ага!

Лёня попробовал поднять рюкзак и тихо крякнул.

— Погоди! — Мирон попытался его остановить. — Я парней в помощь позову.

— Да ничего, я сам! — Лёня примерился, подсел под рюкзак… Вот сразу видно в человеке борцовское прошлое. Вроде и не высокий, и не сильно крупный, а вес осилил!

Мужики начали передвигать лавки, чтобы устроить совет. С той стороны остался один Мирон, а с этой — аж семеро, вот они и ставили лавочки уголком, чтобы ловчее видеть друг друга. Большой хозяйственный хурал начался, а я отвлеклась на разгорающийся у фургончика МФЦ скандал. Точнее, наверное — семейную сцену.

ЧТО-ТО ЗНАКОМОЕ…

Высокая, ухоженная женщина кричала пытающемуся её удержать мужчине:

— Серёжа, ты что — не понимаешь?!! Что значит — успокойся?!! Он ушёл, Серёжа!.. Навсегда!..

Он пытался поймать её руки, обнять:

— Эля, Элечка, но что же мы можем сделать? — она зарыдала и уткнулась ему в грудь, комкая в руках лист бумаги. Что-то мне показалось подозрительно знакомым…

— Милый, я до МФЦ отойду, не теряй, — предупредила я мужа.

— Хорошо, любимая.

К дверце фургончика приделали звенящую висюльку из трубочек, как в некоторых магазинчиках. Нахохлившаяся дежурная встрепенулась, и тут же заполошно всплеснула руками, глаза её округлились:

— Это вы! Погодите! Не уходите! — она вылетела из фургона, забыв прикрыть дверь.

Ладно. Не буду.

Я присела на стул рядом с широким, разделяющим миры столом. Не прошло и двадцати секунд, как в приоткрытую дверь вбежала давешняя женщина. Губы, нос, веки её были припухшими от слёз, кожа, как это бывает у очень светлых людей, пошла выраженными красными пятнами. Она воткнулась в разделяющий нас стол и наклонилась вперёд, жадно вглядываясь в моё лицо:

— Это вы привезли письмо моего мальчика⁈ Коли Федосеева⁈

Мужчина, вошедший следом за ней, добавил:

— Добрый день! Простите нас, пожалуйста. Мы были уверены, что сын с друзьями отдыхает на Байкале, так что для нас это известие стало шоком.

Да уж понятно, что не рождественской открыткой. Дежурная заглянула в фургончик, деликатно решила не входить и прикрыла дверь снаружи.

— Добрый день! Да, мы привезли — я и муж. С вашим мальчиком всё в порядке. Да вы садитесь, поговорить же, наверное, хотите?

Я смотрю на неё — как это называлось у Пратчетта: вторым зрением? Не злая. Не дурная. Очень умная. Очень амбициозная и немного холодноватая женщина. Она мечтала о карьере для своего мальчика. О его успехе. Вкладывалась в будущее сына по полной программе. Единственного сына, кстати. О, вообще единственного ребёнка! Им обоим (сыну и матери) повезло, что её представления о ступеньке к удачной карьере совпадали с его пламенной страстью — рисованием.

Женщина достала из сумочки рисунок — не смятый! — бережно провела по нему пальцем:

— Скажите пожалуйста, что это?

На рисунке — Ко́ле. Он кажется таким живым, словно вот-вот заговорит. Смотрю на точку рядом с элегантным, покрытым гель-лаком ногтем.

— Вы имеете в виду уши? — эльфийские заострённые уши. Как у всех наших эльфят.

— Да.

Ей, пожалуй, будет трудновато это принять.

— Видите ли, ваш сын очень хотел быть архитектором, — две пары глаз напряжённо впились в меня; конечно — я вовсе не открыла им Америку! Америка будет сейчас. — Но ещё больше он хотел быть эльфом.