Книга Дно мира, страница 58 – Марина Ясинская, Татьяна Петровска (Титова)

Девочка молча опустилась на землю рядом с майстером Куртисом, она не знала, что сказать. А через какое-то время поняла, что сдавленные всхлипы, которые издавал картограф, – это не плач, а смех. Нервный, сухой, жутковатый смех, в котором не было никакой радости. И Вика снова испугалась: неужели картограф сошёл с ума от горя?

Не зная, что делать и как ему помочь, Вика ещё посидела немного рядом, даже неловко погладила по плечу, а потом поднялась и стала бесцельно бродить вокруг.

Осеннее солнце светило всё ярче, и от этого запах гари становился более ощутимым, и в нём появлялись тревожные, неприятные нотки, которые по непонятной причине будоражили Вику. Нет, это не было похоже на те необычные запахи, которые она чувствовала в Восьмирье: радость, предательство, беспокойство. Это было что-то другое, скорее не ароматы, а звуки, которые она почему-то ощущала… носом! Несколько минут Вика интенсивно принюхивалась и прислушивалась – а потом поняла: да это же эхо! Эхо того, что случилось тут несколько дней назад!

Вот гротохом упавшего жестяного ведра и запахом ржавчины пронеслись отзвуки чьего-то страха, вот плесенью и скрежетом старых качелей пахну́ла паника, а скрипом тормозов поезда запахла чья-то жестокость…

Отголоски испуганных криков и всплески чужих эмоций обступили Вику со всех сторон. Она не видела того, что творилось в этой деревеньке, когда её подожгли, но ей казалось, что она словно перенеслась туда – так реально ощущался страх местных жителей и жар огня, так отчётливо чувствовалась зловещая радость тех, кто подпалил сухую солому, и так громко звучали в ушах крики боли и отчаяния…

Встревоженная Ванилька приземлилась на плечо хозяйке и ткнулась клювом в щёку. Вика вздрогнула, сбрасывая оцепепение, и невольно поёжилась, всё ещё ощущая на коже прилипшую плёнку чужих эмоций.

Что-то хрустнуло под ногой. Вика наклонилась и подняла из-под обломков куклу с испачканными пеплом волосами, перемазанным сажей лицом, обгоревшей рукой и обугленными лохмотьями некогда нарядного, красного в белый горошек, платья. Перед глазами возник пугающе реальный образ девочки лет четырёх, которая стояла, прижимая эту куклу к себе и громко плача, а вокруг носились ополоумевшие от страха люди, и никто не обращал на неё никакого внимания. Вика не знала, что это – явь или игра воображения, – и, пожалуй, не хотела знать.

Неподалёку раздалось четыре негромких хлопка. Вика с радостью вернулась в реальность: она была готова на что угодно, лишь бы убежать от окруживших её образов и видений!

Впрочем, действительность не порадовала: негромкие хлопки оказались не чем иным, как звуком открывшихся прямо в воздухе порталов, откуда появились люди в уже слишком хорошо знакомых Вике высоких шлемах тайных констеблей.

Они её выследили! Как? Впрочем, какая разница?

«Бежать!»

Это была первая мысль, но Вика тут же сникла, когда поняла, что она окружена и бежать некуда.

«Сдаваться».

Это была вторая мысль, грустная и обречённая, и она прочно обосновалась в голове. А что ещё остаётся делать, когда нет другого выхода?

Вика представила, как у неё забирают кулон и она возвращается в Куузу вместе с констеблями. Её сажают в одну из камер, может, напротив тёти Генриетты, а может, в камеру номер двадцать три, и три раза в день возле решётчатой двери останавливается дребезжащая тележка с мисками, в которых налита какая-то неаппетитная бурда, щедро приправленная сонливостью и смирением. Возможно, время от времени эту тележку будет возить Юрг, и в его взгляде, как обычно направленном мимо лица собеседника, Вика увидит опаску и насторожённость. День будет проходить за днём, и заключение вместе с приправами к пище начнёт незаметно делать своё дело: пропадёт желание как-то бороться, для чего-то стараться. Перестанут волновать мысли о маме с папой, о тёте Генритетте, о Лукасе и Никсе, майстере Нилсе и судьбе Восьмирья. Вике станет всё равно.