Книга Кровь хрустального цветка, страница 147 – Сара А. Паркер

Я отпущу Рордина – я должна, прежде чем смогу освободиться из клетки, которую сама для себя выстроила.

Рордин был прав…

Я выше этого. Я сильнее.

Мне пора повзрослеть.

Перекатываюсь на спину и смотрю в невидимый в темноте потолок, жалея, что он не освещен огненным сиянием, чтобы я могла наблюдать за игрой света и тени под потрескивание дров. Жутковатая колыбельная, которая иногда меня успокаивает.

Такими темпами я никогда не засну.

Со вздохом тянусь к прикроватному столику за баночкой ночной коры и, вдруг расслышав отдаленный топот, резко сажусь с прижатой к груди наволочкой.

Что-то не так.

Неистовый ритм нарастает, звучит так, будто я попала в самое сердце яростной бури. Без малейшей паузы дверь срывает с петель, и та влетает в нагруженную полку, отчего большая часть книг с грохотом падает на пол.

По комнате диким зверем проносится зловещая тень, рычит, разбрасывает вещи, обдает меня запахом кожи и зимнего ветра.

Мое сердце пропускает удар.

— Где она?! – ревет Рордин, выдергивая ящик из комода и вываливая все содержимое на пол. Следующей жертвой необузданного хаоса становится коробка мелочей – драгоценные вещицы, которые я собирала годами, рассыпаются по груде одежды, словно приправляющий блюдо перец.

Я щурюсь…

Вот ублюдок.

— Где что? – шиплю я, наблюдая, как Рордин, едва видимый в свете, что сочится с лестницы, выворачивает еще один ящик.

В воздух взмывает шквал моего исподнего, и я заливаюсь румянцем.

Значит, сижу я, цепляясь за пропитанную его ароматом наволочку, будто ничего ценней у меня нет, а Рордин разбрасывает мое белье, словно роется в трехдневной куче мусора.

Бросившись к кровати, он приседает, шарит под ней рукой – и замирает.

— Рорд…

Он вскакивает на ноги, вперив взгляд в прикроватный столик, и напряженная линия его плеч расслабляется, когда он хватает с подноса мою цепочку. А потом он жестко дергает меня за плечи, к себе, и накидывает ее мне на шею.

— Ты что вообще творишь?!

Он еще никогда так со мной не обращался, будто я всего лишь безвольная кукла.

Кулон и раковина ложатся на грудь, позвякивают друг о друга, и Рордин закрепляет застежку, задевая пальцами мою шею, посылая волны мурашек по спине.

По всей коже.

С глубоким вздохом он отстраняется, оседая на край постели, упираясь локтями в колени, и роняет лицо в сложенные ладони.

Я слышу гулкий, тяжелый стук его сердца. Чую глубокий, солоноватый запах его отчаяния.

Есть что-то очень тревожащее в том, чтобы видеть, как мужчина таких габаритов – мужчина, который обычно весь состоит из острых углов и решимости, – согнулся, словно поваленное дерево.

Я совершенно его не узнаю.

— Рордин, – шепчу я и тянусь…

Едва кончики моих пальцев касаются его плеча, он отшатывается, заставляя меня отдернуть руку.

— Мне нужно кое-что тебе показать, – хрипит Рордин, и от его надтреснутого тенора у меня встают дыбом волоски на загривке.

Рордин так не разговаривает – так, будто где-то внутри он так же сломан, как и я.

Поднявшись, он уходит в темноту, и я ориентируюсь лишь на его тяжелые шаги. Рордин чиркает спичкой и зажигает факел возле туалетного столика, заливая комнату мерцающим сиянием.

Мой взгляд жадно впитывает отражение Рордина в зеркале – мужественные черты, отмеченные на черном полотне золотистым светом.