Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 93 – Виктория Ким

Я замужем за Игорем уже полгода — кольцо на пальце стало частью меня, как его голос, его тепло. Я счастлива, спокойна, даже сейчас, когда тело кричит, а сердце колотится, потому что он рядом, и я знаю, что всё будет хорошо.

— Дыши, родная, ещё немного, — говорит он, и глаза его блестят, тёмные, полные тревоги и любви, и я киваю, сжимаю его руку сильнее, и в этот момент я чувствую — ребёнок идёт, жизнь идёт, и я не боюсь.

Когда всё заканчивается, боль отступает, как волна, что уходит с берега, и я лежу, задыхаясь, мокрая от пота, но живая, более живая, чем когда-либо. Врач говорит что-то, голос её мягкий, но я не слышу слов — только тонкий, дрожащий плач, что режет тишину, и вот она кладёт мне на грудь маленькое тельце, тёплое, трепещущее, как птенец, что только вылупился.

Малыш — наш сын, с крохотными кулачками, что сжимаются у его лица, и сморщенной кожей, красноватой, почти прозрачной. Я смотрю на него, и время замирает — сердце стучит, громко, быстро, но не от страха, а от чуда, что лежит на мне, от жизни, что я держу в руках. Слёзы текут, горячие, быстрые, стекают по щекам, но я смеюсь, тихо, счастливо, звук дрожит в горле, и я не могу остановиться, не хочу. Это не просто ребёнок — это мы, это всё, что я пережила, что привело меня сюда, к этому моменту.

Игорь стоит рядом, его рука всё ещё в моей, пальцы сжаты так, что костяшки побелели, и я чувствую, как он дрожит — не от холода, а от эмоций, что он прячет за спокойствием. Он наклоняется, целует меня в лоб, его губы тёплые, чуть солёные, и дыхание его дрожит, как будто он тоже плачет, но молча, держит это внутри, как всегда держит себя ради меня.

— Сказал бы, что он прекрасен, но какой-то он… сморщенный весь, — говорит он, и голос его низкий, с лёгкой хрипотцой, но в нём шутка, тёплая, знакомая, и я вижу, как уголки его губ дёргаются, выдавая его.

— Игорь! — восклицаю я, и голос мой взлетает, смесь возмущения и смеха, но я не могу сердиться, не сейчас, когда внутри всё поёт.

— Что? Я впервые вижу младенца, отнесись с пониманием, — отвечает он, и пожимает плечами, но глаза его блестят, тёмные, глубокие, и в них столько любви, столько уязвимости, что я не видела раньше.

Он наклоняется снова, целует меня, уже в губы, мягко, но твёрдо, и я чувствую его тепло, его запах — кофе, кожа, что-то родное, что стало моим домом.

— Спасибо, что подарила мне сына, моя хорошая, — шепчет он, и голос его ломается, тихо, почти незаметно, но я слышу, как он сглатывает, как сдерживает слёзы, и это трогает меня глубже, чем слова.

Я киваю, не в силах ответить, горло сжимается, но я улыбаюсь, слёзы всё ещё текут, и я не отрываю глаз от этого чуда, что мы создали вместе.

Игорь садится рядом, кладёт руку мне на плечо, и я чувствую, как его тепло обволакивает меня, как он смотрит на нас — на меня, на сына, — и в его глазах нет ничего, кроме нас. Я смеюсь снова, тихо, сквозь слёзы, и это смех облегчения, радости, что я не знала раньше, радости, что выросла из боли, что я пережила.

Через день палата наполняется голосами — родители приезжают навестить нас. Дверь открывается, и я вижу маму — она улыбается, глаза её блестят, морщинки вокруг них глубже, но мягче, чем раньше. Отец стоит рядом, в чистой рубашке, руки чуть дрожат, но он держится, и я вижу в нём человека, которого почти забыла — не того, что кричал и пил, а того, что качал меня на карусели в детстве.