Книга Ягодный возраст, страница 173 – Виктория Вита

— Итак, позвольте, я продолжу, – сказал мой муж, – и заранее предупреждаю вас, дамы: всё закончится хорошо.

Так как Суров сдал Каплунова, как говорится, «со всеми потрохами», Иван связался с начальством и доложил, что наконец вышел на фирму, которая занимается перепродажей краденых машин. Кстати, Иван сказал, что его «контора» давно их разыскивала, особенно подпольную типографию, где печатаются фальшивые документы.

В фирму Каплунова, с постановлением на обыск, отправился оперативный отряд, а мы втроём поехали к нему на квартиру.

Ребята из Сашкиного агентства дали информацию, что последнее время Каплунов практически не выходит из своей квартиры и пьёт просто «по-чёрному».

Каплунов жил в элитном доме Приморского района. Когда мы туда приехали, то внутрь смогли попасть лишь после того, как Иван продемонстрировал своё удостоверение. Охранники там представляют собою помесь Цербера с собакой Баскервилей.

Дверь квартиры Каплунова была открыта, и когда наша троица туда ввалилась, мы увидели очень неприятную картину.

Сама квартира неплохая, но запущена настолько, что скорее похожа на ночлежку для бомжей. Там не убиралось, наверное, больше месяца, всюду грязь, пыль, под ногами катались пустые бутылки из-под спиртного.

Каплунов сидел на кухне за столом, в трусах и грязной майке. Он был чудовищно пьян, перед ним стояли начатая бутылка водки, огромный фужер, из которого он пил, и большая фотография в рамке. А на фото была… Сизонова Людмила Евгеньевна, наша последняя няня.

Мы с Иркой дружно охнули.

— Да, да, Людмила Евгеньевна, – продолжил Георгий. – Оказывается, она была его гражданской женой и единственной любимой женщиной, но это мы узнали несколько позже. А вначале, когда он нас увидел, на его лице не было даже тени удивления.

Он сказал, что мы добрались до него быстрее, чем он предполагал. И тут же сам назвал фамилию Сурова, которого за предательство покрыл самыми нелестными эпитетами.

Потом долго и слезливо рассказывал о своей любви к Сизоновой, при этом проклинал её за «нездоровый» интерес к высокому искусству, а именно театру.

Последнее, что он спросил, это какова сумма наследства, за которую он заплатил такую высокую цену.

Я назвал цифру. И тут с Каплуновым стало происходить что-то страшное: он мертвецки побелел, глаза выкатились из орбит, из горла вырвался клокочущий хрип. Он переспросил: «Сколько?!», затем попытался встать, но его согнуло пополам, и Каплунов упал на стол, царапая его поверхность скрюченными пальцами, сметая на пол всё, что там было: бутылку, фужер, какие-то объедки, фотографию. Потянувшись за фото, он сам скатился на пол.

Всё произошло очень быстро, и когда мы к нему подскочили, он уже был мёртв. До фотографии он так и не дотянулся…

Иван стал вызывать необходимые в таких случаях службы, а мы с Александром спустились вниз и ждали его в машине.

Через пару часов мы отправились все вместе в «контору» к Ивану, где нас ждал сын Каплунова Павла Николаевича, арестованный Павел Павлович Каплунов. Его взяли прямо в подвале их фирмы, где располагалась типография.

Паша оказался словоохотливым поганцем. Остановить его словесный поток было практически невозможно; основным лейтмотивом звучало, что он самый умный, а все остальные – полные дебилы.