Книга Большая охота Крика, страница 99 – Саша Хеллмейстер

— Что ты имеешь в виду?

— Ну,– Стив заколебался, вздохнул.– Ты добрая, Лесли, и порой доброта эта бежит впереди тебя. Ты не можешь так просто переступить через человека, нуждающегося в помощи, а Виктор Крейн – именно такой человек.

— Вик?– Я недоверчиво хмыкнула.– Ты плохо его знаешь. Он один из самых сильных людей, кого я только встречала.

— Конечно, это так. Он действительно много пережил. И то, как он держится… хотя мне это и не близко, и не могу сказать, что он нравится мне,– но это достойно уважения. Однако он буквально тот самый мужчина, который просто кричит о помощи, пусть и пытается не подать виду. Я об этом говорю, только и всего.

Я задумчиво опустила взгляд. Отчасти Стив прав. Я встретилась с Виком в той спортивной раздевалке, спасая его от ребят из компании Палмера. Затем защищала его от несправедливости, которую проявила к нему моя мать. В лагере, когда его руку облили кислотой, я была рядом, а затем, сблизившись с ним, узнала, что его бабушка смертельно больна – и опять ощущала к нему расположение и жалость. Наконец между нами все сплелось так крепко, что не развязать, уже потом – когда его едва не убили в лесу. Но я с ним не из-за жалости вовсе. Подумать только, где жалость – а где Вакхтерон, хладнокровный и опасный! Я покачала головой, не желая признавать, что, возможно, я действительно жалела Вика, и это было одной из причин, почему так стремительно влюбилась в него.

Однако Стив был прав не во всем. И это я знала тоже.

— Даже если так,– мягко возразила я.– Из этого чувства выросло другое. Более теплое. Более сильное.

— Нельзя быть с кем-то лишь из жалости,– возразил Стив.

— Почему мы вообще говорим об этом?– Я вскинула брови и заметила, как на лицо его набежала тень.– Почему ты решил, что можешь давать советы, с кем мне быть, а с кем нет? Даже пожалей я Вика Крейна, это все еще не твое дело и ничье, кроме нас двоих.

Он поджал губы, будто проглотив рвущиеся наружу слова, но я не собиралась сдерживаться. Все, что накипело во мне за столько дней, все, что я никогда не говорила ни одному человеку, все, что старалась в себе подавить и оправдать, вдруг хлынуло наружу:

— Отчего молчание и доброту вы понимаете как слабость?! Почему считаете, что вправе диктовать другим свою волю? Как ты можешь считать его человеком, мне неподходящим, если в тот день, когда его избивали на твоих глазах, не пошевелил пальцем, чтобы помочь?

— Я не…

— Потому что ты ненавидел его и таких как он!– бросила я и остановилась. Стив замешкался. Мы стояли среди танцующих, глядя друг другу в лица, и люди скользили мимо нас.– Потому что здесь так принято! Потому что ваша совесть молчит, если беда не касается именно вас. Потому что есть категория тех, кого вы за людей не считаете, и тогда вам безразличны их жизни и судьбы. Но мне – нет. То, что ты называешь жалостью, то есть слабостью, на самом деле – сострадание. В нем кроется огромная сила, о которой никто из вас не подозревает.

— Это слова действительно слабого человека,– гневно бросил Стив.

— Отвернуться от того, кого бьют вчетвером,– вот слабость! Допустить зло – вот слабость. Сотворить его и сделать вид, что все в полном порядке, и укрыться от него безнаказанным. Посчитать себя выше других и лучше других, потому что ограниченный круг власть имущих внушает вам это. Быть такими как вы. Быть вами!