Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 63 – Натали Бескрылая

Золотые глаза с вертикальной нитью зрачка поднялись на меня. В них было столько боли, что любой нормальный человек отодвинулся бы.

Я придвинулась.

— Камень пошёл, — сказала я, кладя ладонь ему на левый бок, поверх его локтя. — Это больно, но это хорошо: он выходит. Твоя задача — не мешать. Задача дракона — не ломать мебель. Моя — всё остальное. Вопросы?

— Ты… всегда так… разговариваешь с умирающими?

— Ты не умираешь. Умирающие не язвят.

— Я не язвил.

— Значит, дела хуже, чем я думала.

Сквозь боль по его лицу прошло что-то, отдалённо похожее на смех, — и волна чешуи на плечах улеглась на полпальца ниже.

Записываю: юмор действует на драконью форму. Дозировать, как наркотик.

Дальше был час, который не попадёт ни в одну карту.

Я усадила его на пол у кровати, спиной к тёплому камню стены. Горячее полотенце на поясницу — при его жаре пришлось греть почти до кипятка, обычное он просто не чувствовал. Дыхание — по счёту, моему, вслух: вдох на четыре, выдох на шесть. Когда счёт сбивался у него — я начинала сначала. Когда счёт сбивался у меня — он замечал.

— Ты сбилась.

— Я задумалась.

— О чём?

— О том, что у меня под руками государственная тайна в остром периоде, а я даже историю болезни завести толком не могу: бумага сгорит.

— Заведи устную.

— Устные истории болезни называются сплетнями, Ваше Величество.

— Тогда буду знать, что двор ведёт мою карту уже двадцать лет.

Он шутит. На пике колики. Стоя на полу собственной спальни, в одном шаге от Оборота.

Плохие новости, Ковалёва: тебе это нравится. Хорошие: ты пока в состоянии называть это плохими новостями.

К третьему часу камень вышел на финишную. Иртан побелел, выдал такую тираду на стародраконьем, что где-то в архивах, наверное, самовоспламенился словарь, — и обмяк.

Отпустило.

Я видела это выражение сотни раз: секунда, когда боль уходит, и человек не верит. Смотрит внутрь себя, ищет её по привычке — и не находит.

— Всё? — спросил он хрипло.

— Почти. Пей.

Он выпил всё, что я дала, без единого «императоры не…». Прогресс за три недели был налицо: от «я не считаю объём мочи» до образцового пациента. Об этом я ему, разумеется, не сказала — образцовые пациенты портятся от похвалы быстрее молока.

Потом надо было встать и уйти. По всем правилам — встать и уйти: приступ снят, состояние стабильное, врач свободен.

Он сидел на полу, привалившись к стене, мокрый, выжатый, с закрытыми глазами — и держал меня за руку.

Не как пациент. Пациенты держатся за врача, пока страшно, и отпускают, когда отпустило. Его отпустило. Меня он — нет.

— Иртан. Мне нужно…

— Знаю, — сказал он, не открывая глаз. — Иди.

И не разжал пальцы.

Вот это в медицине называется «расхождение вербальных и невербальных сигналов». А в жизни — гораздо короче.

— Ты противоречишь сам себе.

— Я император. Мне можно.

— Тебе нельзя. У тебя постельный режим.

— Вот видишь, — он приоткрыл один глаз, золотой и абсолютно бессовестный. — Сама сказала. Режим. Постельный. Врачу положено следить за исполнением.

— Врачу положено спать.

— Спи здесь.

Сказал — и сам, кажется, услышал, что сказал. Пауза получилась звонкая, как упавшая склянка.

— В кресле, — добавил он тоном, которым подписывают мирные договоры после проигранной битвы. — Оно вон там. Далеко. Практически в другой провинции.