Книга Триада, страница 24 – Ульяна Муратова

Я закончила с моллюсками и замерла с ножом в руке, боясь спугнуть откровенность. Алёнушка сидела рядом, растирая ноги. У неё вообще была такая привычка — каждую свободную минуту она ноги себе мяла и массировала. Чтобы не скрючивались, как она объяснила. Сейчас такая опасность уже не грозила, но привычка осталась.

— Приставать он ко мне начал почти сразу, как дома у нас появился. То в ванную вломится, когда я купаюсь. То в спальню зайдёт без стука… — Шура сделала паузу. — А я всегда волейболом занималась. Куда ещё с моим ростом? Тренер у нас был очень хороший, понимающий мужик, чем-то батю напоминал. Вот я и тренировалась, чтобы дома не бывать. Звёзд с неба не хватала, но… лишь бы дома не сидеть, не видеть их скандалов, не терпеть его подкаты. Глеб же как… Никогда мать не бил. Но как он орал, как унижал! А на следующий день стелился, будто ничего не было. Если честно, я всё ждала, что он её ударит. Думала, что у неё после этого в мозгах случится прояснение. Но нет. Он эту грань не пересекал. Осторожный шакал. Ко мне свое едало совал, только когда мать на работу уходила. И на уши садился, какой он опытный любовник. У меня из-за него такое отвращение к некоторым мужикам, вы бы только знали. Я как увижу вот это сально-похотливое выражение на какой-нибудь роже, так сразу блевать тянет. А Глеб ещё в одних труселях разгуливать любил. А потом и без них, типа случайно вышел из ванной голый, не знал, что я дома. Не знал он, как же!

Шура подкинула в огонь палку, глядя, как кипят моллюски.

— Полгода назад он вообще крышей двинулся. Начал лапать. Я ему втащила один раз, второй. А его задело, что я ему, орлу с буем во лбу, не даю. Он же красаве́ц. Сявый, корявый, слюнявый. Рожа рябая, башка немытая, вечно воняет перегаром. Да даже будь он Бредом Питтом. Матери муж. Это какой сукой надо быть, чтобы с ним замутить?.. В общем, я не хотела ей рассказывать, но он уже прохода не давал. Измохерил мне все нервы. Я к ней пришла и говорю, мол, так и так, душа моя, заклевал уже. А она не поверила. Сказала, что я наговариваю. Я на всё плюнула и ушла к тренеру жить. Больше не к кому было. Бабушка по отцу у меня на Дальнем Востоке, да и не роднимся мы. А к бабке по матери я сама не пошла, хоть она тоже в Севастополе живёт. Была ещё у меня раньше подружка, Лера, но она в Москву переехала… В общем, тренер мне надувной матрас выделил. Но жена его такому раскладу не сильно обрадовалась. А в институте общагу тем, у кого прописка городская есть, не давали. Я помыкалась, подумала перевестись в другой город. Но оказалось, что нельзя просто так взять и перевестись.

Шура вздохнула и продолжила:

— Если б батя был жив, я бы к нему уехала, хоть в какой дальний гарнизон. Он у меня военным был, вечно то какие-то города закрытые, то горячие точки. Мать просила, чтоб он ушёл со службы. Ругались они, конечно, а потом она дядю Виталю встретила и с отцом развелась. Он иногда брал меня к себе или в походы, когда приезжал. Но недолго. Всё надеялся, что мама одумается, цветы ей носил. А когда она от дяди Витали забеременела, пропал на полгода. И умер от инфаркта, когда Лёшке было полгодика. Вот так, сколько точек прошёл, и ничего, а сердце не выдержало.

Шура говорила об этом нарочито сухо, но в смотревших на костёр глазах предательски блестела влага.