Книга Попаданка и её сестры, страница 31 – Валерия Аристова

Она кричала это так страстно, так искренне, что на миг Элли увидела не капризную девочку, а молодую женщину, готовую на всё ради своей любви. И это зрелище не вызвало в ней уважения, а лишь разожгло новую волну гнева и… зависти. Глупой, бессильной зависти.

— Так умри! — выкрикнула Элли, сама испугавшись своей жестокости, но уже не в силах остановиться. — Умри с голоду в лачуге вместе со своим нищим финансистом! А мы посмотрим, как долго продержится ваша возвышенная любовь, когда у вас не будет денег на хлеб и дрова! Когда ты будешь стареть в бедности, а милый Александр будет рвать жилы в конторе за жалкие гроши, ты вспомнишь сегодняшний день! Ты вспомнишь, как отказалась от всего, чего я для тебя добилась!

— Я ничего у тебя не просила! — зарыдала Вирджиния, отступая. — Ты всё решила за меня! Ты всегда всё решаешь за меня! Ты продала меня, как вещь! Ты хуже, чем тётка Гортензия! Она хоть честно ненавидит нас, а ты… ты прикрываешься заботой!

Боль от этих слов была такой острой, что Элли на секунду потеряла дар речи. Вирджиния воспользовалась её замешательством. Она посмотрела на сестру взглядом, полным непереносимой боли и ненависти.

— Этому не бывать. Никогда.

И она развернулась и побежала. Не по дороге к дому, а вглубь леса, под сень деревьев, подальше от Элли, от этого разговора, от ненавистного будущего. Её фигура быстро растворилась в сумеречных тенях, только звук её отчаянных, заглушённых рыданий ещё некоторое время нёсся между стволами.

Элли осталась одна. Гулкая, давящая тишина обрушилась на неё следом за отзвуками ссоры. Ноги вдруг подкосились, и она грузно опустилась на ближайшее поваленное дерево, покрытое мхом и лишайником. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу, сотрясая всё её тело.

Она закрыла лицо руками. Ладони были холодными, а щёки пылали. В ушах ещё стоял крик Вирджинии: «Ты продала меня, как вещь!»

«Дура, — прошептала она в ладони, и голос её сорвался на надрывный шёпот. — Глупая, наивная, романтичная дура. Она сама не знает, от чего отказывается».

Но даже мысленно ругая сестру, Элли не могла заглушить другой, навязчивый голос. Голос, который шептал, что Вирджиния, может быть, и права. Что есть что-то порочное в этой сделке. Что она, Элли, только что вела себя как тот самый расчетливый делец, которого всегда презирала в книгах.

Она подняла голову и уставилась в зелёную чащу, в которой скрылась сестра. «Я бы побежала шить свадебное платье, — думала она. — Бегом. Не оглядываясь. Потому что я знаю цену безопасности. Потому что я устала бояться. А она… она ещё не устала. Она и не боялась ничего, перекладывая все на меня. Она верит в любовь».

И в этой мысли не было превосходства. Была лишь бесконечная, изматывающая усталость и щемящее чувство потери. Она потеряла не только свой призрачный шанс на блестящую жизнь. Она, кажется, только что потеряла сестру. Ту самую Вирджинию, ради которой всё это и затевалось. Ту самую, чьё счастье она хотела обеспечить любыми средствами. Вышло так, что средства оказались важнее цели.

Она сидела на пне, пока последние лучи солнца не угасли, и лес не погрузился в синие, холодные сумерки. Пора было идти домой. К тётке, к Марте, к груде вещей на полу. К будущему, которое она выбрала для всех них, и которое теперь висело на волоске из-за непокорного сердца одной наивной дурочки. Элли медленно поднялась. Её ноги были ватными, а на душе — пусто и холодно, как в лесной глуши. Предстоял ещё один тяжёлый разговор. И на этот раз ей предстояло убедить Вирджинию не силой и не логикой, а чем-то другим. Чем-то, чего у неё, похоже, уже не осталось.