Книга Яга. Страж Нави, страница 14 – Ева Найт

Мальчик затряслся, его призрачные слёзы потекли быстрее.

— Я… мёртв?

— Да, Мирон.

— А мама?

— Она жива. Она плачет по тебе. И она ждёт, чтобы ты нашёл покой. Иначе ты будешь вечно блуждать здесь, а её боль никогда не кончится.

Это была жестокая правда. Но в его мире не осталось места для мягкости.

— Мне страшно идти… туда, — он кивнул вглубь тумана, где чудилось что-то большое и безмолвное — сама Навь.

— Страшно, — согласилась я. — Но идти надо. Мама отпустит тебя, только если ты сам отпустишь её. Она должна жить дальше. И ты должен… отдохнуть.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал детский страх, сменяясь бесконечной, всепонимающей печалью. Он вырос за эти мгновения. Из испуганного ребёнка — в душу, осознавшую свою суть.

— Передай ей… что я люблю её. И что я не боюсь.

— Передам, — солгала я. Я никогда не увижу его мать. Но это была нужная ложь.

Он кивнул, встал и сделал шаг вперёд, ко мне. Потом обнял — лёгкое, прохладное дуновение. И шагнул мимо, в туман. Его силуэт растворился, стал частью безмолвия.

Нить в моей руке (которой на самом деле не было) оборвалась с тихим звенящим звуком, похожим на звон стекла. И на мгновение в тумане вспыхнул крошечный, тёплый огонёк — и погас.

Я стояла, чувствуя странную пустоту. Не горечь. Не триумф. Пустоту выполненного долга.

Когда я вернулась в избушку, Кощей всё так же стоял у стола.

— Первый — самый трудный. Ты не проявила ложной жалости. Это хорошо. Жалость здесь рвёт нити и плодит призраков.

— А что будет с ним? — спросила я, садясь за прялку. Руки сами потянулись к следующей нити на клубке.

— Он перейдёт. Забудет. Станет частью покоя. А его боль… останется здесь. С тобой. Она будет греть избушку в самые лютые морозы. Это твоя плата. И твоё топливо.

Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Внутри была все та же ледяная пустота. Но в самой её глубине теперь тлела крошечная искра — не тепла, а знания. Я сделала то, что должна была. Я была полезна.

— Сколько их ещё? — я кивнула на клубок, где нитей казалось бесчисленное множество.

Кощей медленно повернул капюшон в мою сторону. Синие огни мерцали.

— Всегда будет ещё одна нить. Пока есть жизнь — есть и смерть. Пока есть любовь — есть и потеря. Твоя служба не кончится никогда. Но сегодня — достаточно. Учись нести тяжесть по частям. Иначе согнёшься под ней в первый же день вечности.

Он растворился, оставив меня одну с прялкой, клубком и тихим гулом безмолвия за стенами избушки.

Я провела рукой по следующей нити. Холод, отчаяние, женский шёпот: «Верни его…»

Я вздохнула. И начала распутывать.

Так прошёл мой первый день в должности. Я не стала Бабой-Ягой в один миг. Я ею становилась с каждой распутанной нитью.

С каждой чужой болью, которую принимала в себя. И с каждым шагом вглубь тумана, который всё больше становился моим домом.

Служба стала ритуалом. Рассвет — прялка. Туман — тропа. Чужая боль — мой хлеб.

Я научилась различать нити по привкусу. Детский страх был горьковатым, как полынь. Тоска влюблённых — приторно-сладкой, вызывающей тошноту. Ярость и обида обжигали, как крапива. Я брала их, распутывала, вела души к порогу — и возвращалась. Пустеющая, но спокойная.

Кощей появлялся редко. Он наблюдал, но не вмешивался. Его молчаливое присутствие стало таким же естественным, как скрип избушки на ветру.