Книга Вера для мажора. Услышь меня, страница 98 – Ника Оболенская

— Ты просто придурок!

— А ты ожидала чего-то другого, а, Вер? — мрачно выплевывает слова Тим.

Каждое — разрывная пуля. Душа рвется в клочья, а боль топит сознание до звона в ушах.

А Тим будто нарочно добивает:

— Думала, что можно вертеть мной? Под каблук загнать? Нет, дорогая, не в этой жизни. Я заебался за тобой бегать и нихуя с этого не поиметь! Че тебе еще от меня надо?

Дрожу. Вся дрожу от макушки до пяток.

Он стоит напротив. Такой же красивый, как тогда. И жестокий.

— Ничего мне не надо от тебя! — слова сами срываются с губ. — Какая же ты все-таки скотина.

Его взгляд вдруг становится острым, а отравленные слова-пули контрольными врезаются мне в голову:

— Угадала. Я скотина. А ты просто дура, которая не видит дальше собственного носа. Гонору, как у английской королевы, а ебешься на троечку…

Размахиваюсь и смачно лупашу ему по щеке. Ладонь тут же загорается огнем и немеет.

Тим сглатывает и выжигает взглядом в моей душе пустошь.

— Ненавижу тебя, — сдавленно рычу и отступаю на шаг.

— Не могу ответить тебе взаимностью, — произносит он и первым отворачивается от меня.

Горло сводит колючим спазмом, пока я бегу прочь.

Какой же ты гондон! Ненавижу! Ненавижу!

Это у меня гонора много? Да ты себя видел? Самомнение до небес, корона облака цепляет!

Я веду этот бесполезный диалог, пока механически переставляю ноги.

Прихожу в себя у какого-то подъезда и судорожно лезу в сумку.

Первым делом вношу урода в черный список. Перед глазами всё расплывается, и у меня это получается не с первого раза.

Вызываю такси. Всю дорогу цепляюсь себе ногтями в ладонь, пытаясь позорно не разрыдаться. Слезы душат так, что дышать не могу.

Выхожу в нашем темном дворе и бреду, напоминая себе зомби.

Дождь снова разошелся и теперь жадно набрасывается на меня. Все равно.

У обшарпанной лавочки меня оставляют последние силы, и я как подкошенная падаю на нее.

И будто какой-то тумблер переключается, и, выламывая с треском шлюзы, из меня потоком хлещут слезы.

Самозабвенно рыдаю, впервые в жизни наплевав на то, что меня кто-то может увидеть.

Бабушка всегда говорила, что слезы очищают. Но почему мне не становится легче, а боль в груди только разрастается?

Как страшная раковая опухоль она захватывает всё больше и больше пространства. И теперь кажется, что болит каждый нерв, каждый волосок.

Я сама стала одним сплошным комком бесконечной боли.

Не знаю, сколько я так сижу, отупело пялясь себе под ноги, но когда с неба перестает капать, а рядом оказываются знакомые тапки, устало поднимаю глаза.

— Я увидела тебя с балкона.

Ксюха мнется рядом, держа над моей башкой зонт.

— Промокнешь, — сипло каркаю я, разлепляя дрожащие губы.

— Не сахарная! — отмахивается она и снова внимательно смотрит на меня. — Плохой день?

Просто ужасный. Но вслух я говорю:

— Ты иди, я сейчас догоню.

— Вот еще! — плюхается задницей на сырую лавку и тут же корчится от неприятных ощущений.

Сидим.

Ксюша больше никак не комментирует мое странное поведение, но у меня нет сил этому сейчас удивляться.

Все они, кажется, вытекли из меня вместе со слезами.

Смотрю на срывающиеся с края зонта капли и ничего не чувствую. В голове вата.

Ксюха осторожно трогает меня за руку, привлекая внимание.

Медленно, будто через толщу воды, поворачиваюсь к ней.