Книга Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе, страница 5 – Анна Флин

Смотрю по сторонам, запоминаю лица, осанку, реакции. Кто паникует. Кто старается понравиться. Кто уже готов наступать на других, лишь бы подняться на ступень выше. Если эта система думает, что я пришла сюда быть тихой, удобной и благодарной, — ей действительно придётся пересчитать риски. Желательно с калькулятором и в несколько подходов. Потому что конкуренция началась не для меня. Она началась для них. А я просто собираюсь бороться. И нет, проигрывать я не планирую. Это же мой сон!

Общая спальня оказывается огромной. Настолько огромной, что первое желание — спросить, не перепутали ли нас с беженцами после стихийного бедствия. Кроватей нет. Вообще. Ни одной. Зато есть матрасы. Много матрасов. Они разложены рядами и разделены между собой тонкими белыми тканями, которые изображают из себя личное пространство.

Изображают — ключевое слово. Ткани колышутся от любого движения, не скрывая ровным счётом ничего. Чужие локти, чужие волосы, чужие взгляды. Воздух плотный, пахнет новой тканью, потом, чужими страхами и чем-то сладковатым, от чего сразу хочется открыть окно. Если бы оно тут было. Если бы здесь вообще предполагалось, что кому-то может понадобиться свежий воздух. В руки каждой из нас суют по свёртку. Без церемоний, почти швыряют. Постельное бельё. Белое. Конечно, белое. Всё здесь белое. — Заправить, — рявкает служанка так, что у нескольких девушек дёргаются плечи. — Быстро. Чтобы ни складки. Она хлопает в ладони, как в казарме, и проходит вдоль рядов, выискивая, на ком сорваться первой. — Живее! Это вам не дом! Вот именно, — хочется ответить. — Слава всем возможным богам, что не дом.Я смотрю на матрас. Потом на бельё. Потом на себя. Платье длинное, тяжёлое, рукава — до самых запястий. В таком наряде даже чашку взять — испытание, а мне предлагают заправить постель. Алё. Серьёзно? Ненавижу это. Прямо физически ненавижу. В груди поднимается знакомая, вязкая злость — та самая, холодная, рациональная, которая появляется не от обиды, а от абсурда. Всю жизнь бытовая возня вызывала у меня глухую ярость: бессмысленную, повторяющуюся, пожирающую время и внимание, которое можно было бы потратить на что-то настоящее. Я всегда считала, что взрослый человек не обязан доказывать свою ценность ровностью простыни. И вот тут характер подаёт голос. Я могу подчиняться правилам, если они разумны. Могу терпеть, если понимаю цель. Но унижаться — нет. Никогда. Даже если на мне красивое платье и вокруг сотня свидетелей. Особенно если сотня свидетелей. Девушки вокруг уже суетятся. Кто-то неловко, путаясь в простынях. Кто-то делает слишком старательно, с выражением лица «поставьте мне пятёрку». Кто-то, судя по движениям, явно тренировался всю жизнь и сейчас чувствует себя почти в своей стихии. А я стою. Просто стою и смотрю на этот фарс. — Ты! — резкий голос прямо в ухо. — Чего встала? Служанка нависает надо мной, и в её взгляде столько злости, будто я лично ответственна за её жизненные неудачи. — Я… — начинаю и тут же замолкаю. Отличное начало, просто блеск. — Я не понимаю, как это делать в таком платье. Ложь. Понимаю. Просто не хочу. И это, кажется, злит её ещё больше. — Одна выходка — и я тебя накажу, — отрезает она. — Делай! Зубы сжимаются так, что начинает ныть челюсть. Характер рвётся наружу, требует сказать что-нибудь острое и незабываемое, но мозг включает аварийный тормоз. Ладно. Присаживаюсь на корточки и начинаю заправлять постель. Медленно. Очень медленно. С той особой, выверенной медлительностью, которая говорит громче слов. На «отвали», как говорится, но с элементами художественного саботажа. Простыня не хочет ложиться ровно, словно у неё есть собственное мнение по поводу происходящего. Пододеяльник упорно скручивается в узел, будто тоже протестует. Рукава платья лезут куда не надо, цепляются за углы матраса, тянут назад, мешают, путают движения. Пальцы неловкие, непривычные, как будто я впервые в жизни вижу ткань и искренне удивляюсь, что с ней вообще можно что-то сделать. Двигаюсь нарочно неуклюже.