Книга Деревенская история, страница 32 – Яра Славцева

Когда Вера сказала, что остаётся, я испытал очень взрослое и очень мальчишеское чувство одновременно.

Взрослое — потому что сразу начал думать, как теперь всё устроить, чтобы ей было легче.

Мальчишеское — потому что хотелось улыбаться так глупо и широко, как будто мне не тридцать семь, не участок, не ребёнок, не обязанности, а просто мир взял и подарил то, о чём я боялся просить.

Вечером мы сидели у меня во дворе, Лиза строила для Фунтика «спортивный уголок» из ящика и верёвки, а Вера резала яблоки для компота.

— Ты понимаешь, что теперь от тебя не отвяжутся? — спросил я.

— Это ты про деревню или про вас?

— И то и другое.

Она улыбнулась.

— Я уже смирилась.

— Рано. Ты ещё не видела осеннюю диспансеризацию всех местных старушек.

— Видела я и пострашнее.

— Не сомневаюсь.

Я наблюдал за ней и снова ловил себя на удивлении: как быстро в моей голове всё это стало общим.

Не «она у меня в гостях».

Не «мы встречаемся».

А как будто её решение остаться сразу встроилось в представление о будущем.

Слово «будущее» вообще стало появляться слишком часто.

Ночью, когда Лиза уснула, я проводил Веру до калитки.

Обычно там мы и прощались.

Но в тот вечер не хотелось.

Она стояла близко, смотрела на меня снизу вверх — не потому что я высокий, а потому что так получалось в полутьме. И в её взгляде было столько доверия, что я сам чуть не задохнулся от нежности.

— О чём думаешь? — спросила она.

— Что я очень хочу тебя поцеловать и очень стараюсь не утащить обратно во двор.

Она тихо рассмеялась.

Щёки у неё вспыхнули даже в сумерках.

— Какой воспитанный мужчина.

— Я просто не хочу, чтобы ты потом думала, будто я поторопил.

— А если я не буду так думать?

Вот после таких фраз вся мужская разумность идёт пастись вон в то поле.

Я всё же спросил:

— Точно?

Она кивнула.

Совсем чуть-чуть.

И я поцеловал её.

Долго.

Тепло.

С тем самым уже знакомым ощущением, что с этой женщиной мне не надо быть кем-то ещё. Можно просто быть собой — сильным, нежным, уставшим, живым.

Когда я всё-таки отстранился, она прижалась лбом к моему подбородку и прошептала:

— Вот теперь точно поздно отступать.

— А ты собиралась?

— Нет. Но люблю драматизм.

Я усмехнулся, обнял её крепче и подумал, что, кажется, счастлив.

По-настоящему.

Работа в ФАПе началась сразу так, будто я не устраивалась на новое место, а просто однажды проснулась и деревня решила, что теперь я её.

То у Гришки сыпь.

То у Фёдора Ильича давление.

То молодая мать приносит младенца «на всякий случай посмотреть, потому что он сегодня как-то не так чихнул».

То срочно надо ехать в детский сад, потому что две девочки не поделили куклу, расплакались обе, а воспитательница теперь уверена, что у одной «нервное».

Я уставала.

Сильно.

Но это была другая усталость, не городская. Не выгоревшая. А живая. Та, после которой хочется не исчезнуть, а просто лечь пораньше и чтобы кто-то принёс чаю.

Чай, кстати, мне приносили.

Егор и Лиза.

Часто.

В тот день я вернулась домой к вечеру, голова гудела, ноги ныли, а в голове стояли очередью три бабушки, один мальчишка с разбитым носом и коза, которая, как выяснилось, может устроить себе несварение из-за букетика астр.

У калитки сидела Лиза.

На коленях — контейнер.

Рядом — Егор.

— Вы чего тут? — удивилась я.