Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 88 – Лиля Брук

— Когда я была на первом курсе. Мне было девятнадцать. - Я отвела взгляд к кружке с давно остывшим чаем. Смотреть на него сейчас оказалось сложнее, чем вспоминать. - Тогда он казался мне человеком, который знает ответы на все вопросы. Красивый. Умный. Успешный.

Губы дрогнули в невесёлой улыбке.

— А я была достаточно глупой, чтобы принять внимание за любовь.

Данила резко выдохнул через нос. Будто эта фраза задела его сильнее остальных.

— Не называй себя глупой. - Голос прозвучал неожиданно жёстко.

Он повернулся ко мне. В голубых глазах мелькнуло раздражение. Не на меня. На всю эту историю.

— Почему? - устало спросила я.

— Потому что виноват не тот, кому соврали.

Он произнёс это спокойно, но пальцы на подоконнике сжались так сильно, что побелели костяшки.

Я впервые подумала, насколько трудно ему сейчас держать себя в руках.

— Когда я узнала про его жену, всё закончилось.

Слова давались всё тяжелее. Будто вместе с ними возвращались старые воспоминания.

— Я ушла сразу.

Данила молчал. Слишком долго. Потом всё же спросил:

— А он? - его голос стал тише. Ни ревности. Ни любопытства. Только понимание того, каким может быть ответ.

Я невольно усмехнулась. Горько.

— А он решил, что имеет право выбирать за меня.

На секунду в кухне стало абсолютно тихо. Данила опустил голову. Провёл ладонью по лицу. Медленно. Устало. Словно пытался справиться с эмоциями прежде, чем они вырвутся наружу.

— Конечно.

Я слышала, как он произнёс это почти шёпотом - воздух едва колыхнулся между нами, но в этих двух коротких слогах, слетевших с его губ, было столько глухой, сдавленной злости, что у меня по позвоночнику пробежал холодный мурашками озноб. Он стоял ко мне спиной, но я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край столешницы. Вся его обычная расслабленная лёгкость, та самая мальчишеская беспечность, которую я так привыкла видеть в нём, испарилась без следа, оставив вместо себя кого-то чужого и почти опасного.

— Сегодня он меня поцеловал, - вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Я сама не заметила, как произнесла это вслух. Слова выскользнули сами, словно прорвали какую-то плотину, которую я так долго и тщетно пыталась удерживать. В голове на мгновение вспыхнуло то самое ощущение - холодное стекло за спиной, тяжесть чужого тела, запах дорогого одеколона, смешанный с чем-то металлическим и липким. Я вздрогнула, но уже не могла остановиться.

Данила замер.

Буквально. Всё его тело окаменело в одной позе, как у хищника, который внезапно учуял добычу. Медленно, очень медленно, будто каждое движение стоило ему невероятных усилий, он повернулся ко мне. Его взгляд - тёмный, тяжёлый - поднялся от пола к моему лицу, и в нём больше не было ничего от того мальчишки, которого я знала. Только взрослая, опасная решимость, от которой у меня сжалось горло.

— Что? - выдохнул он. Одно единственное слово, сорвавшееся с губ хриплым, почти рычащим звуком. В нём было столько скрытой угрозы, что я невольно отступила на шаг.

И вдруг меня пронзило озарение, от которого стало одновременно страшно и горько. Я смотрела на Данилу и видела его отца. Не внешне - внешне они были полной противоположностью: старший Воронцов - породистый, холёный, с идеальной осанкой и вежливой улыбкой, за которой пряталась сталь; Данила - взлохмаченный, широкоплечий, с вечно растрёпанными волосами и мальчишеской искоркой в глазах. Но сейчас, в этом напряжённом молчании, в этой сдержанной ярости, которая пульсировала в каждой линии его тела, я увидела ту же самую силу. Ту же непоколебимую волю. Только направленную не на разрушение, не на подавление, не на то, чтобы сломать. А на защиту.