Книга Право тебя любить, страница 71 – Нюта Царёва

На этот раз открывает рот уже без моих уговоров. Ее губы слегка касаются моих пальцев, и по спине пробегает ток. Я кормлю ее, и это чувство невероятной близости, этой простой заботы, заставляет сжаться что-то внутри меня. Я чувствую себя ее защитником, ее опорой. Тем, кто может дать ей то, в чем она так нуждается.

— А теперь хлеб. Чтобы сыр не скучал, — говорю я, и Лера наконец-то издает короткий, сдавленный смешок. Этот звук дороже всякой музыки.

Я отламываю крошечный кусочек хлеба, макаю его в оливковое масло с травами и снова подношу к ее губам. Она покорно ест, и я вижу, как понемногу уходит та острая, испуганная скованность, что была в ее плечах.

— Теперь твоя очередь, — вдруг говорит Лера, и в ее глазах появляется огонек. Она берет с тарелки виноградину и с какой-то трогательной серьезностью подносит ко мне.

Я открываю рот, и она кладет ягоду мне в рот. Ее пальцы дрожат, но Лера не отводит взгляда. Я медленно жую, не отпуская ее взгляд, и чувствую, как по телу разливается тепло. Мы не просто едим. Мы говорим на языке этих тихих прикосновений, этого обмена едой. Мы восстанавливаем то, что было надломлено.

— Еще? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло.

Она кивает. Мы продолжаем молча. Виноград. Сыр. Еще хлеб. Она уже сама тянется к тарелке, берет кусочек, потом кормит меня. Комок в горле исчез. У обоих.

Когда на тарелке почти ничего не остается, она откидывается на подушку, и на ее лице появляется румянец.

— Спасибо, — шепчет Лера. — Я не думала, что смогу.

— Я знал, — отвечаю я, убирая поднос в сторону и снова устраиваясь рядом с ней. — Я всегда буду знать, что тебе нужно.

Она пристраивается ко мне боком, кладет голову мне на грудь, а я обнимаю ее, чувствуя под тонкой тканью футболки биение ее сердца. Оно бьется часто-часто, как у пойманной птицы.

— Ты с ними сильно ругался? — шепчет в мою майку.

— Нет. Обычный разговор. Отец все понял. Он на нашей стороне.

— А мама?

— Мама… Мама боится. Но она всегда боится. Ничего.

Мы молчим. Я глажу ее волосы, вдыхая запах своего шампуня с ее запахом — сладким, едва уловимым. Это сводит меня с ума. Мое тело отзывается на ее близость глухим, нарастающим гулом, но я заставляю себя дышать ровно. Сейчас не время для страсти. Сейчас время для чего-то большего.

— Я так боюсь, Вик, — внезапно вырывается у нее, и ее пальцы вцепляются в мою майку. — Что, если он… что, если мы…

— Ничего, — перебиваю я ее твердо, целуя макушку. — Я с тобой. Никто тебя не тронет. Я обещаю.

Медленно касаюсь ее губ пальцами. Лера замирает, смотря на меня широко раскрытыми глазами, в которых уже нет страха, а есть лишь ожидание и тихая преданность.

Я медленно, давая ей время отстраниться, наклоняюсь и касаюсь ее губ своими. Поцелуй получается не страстным, а бесконечно нежным, исследующим, утешающим. Это вопрос и ответ одновременно. Это «ты здесь?» и «я здесь».

Она отвечает мне так же мягко, ее рука поднимается и касается моей щеки. Ее пальцы дрожат, но в этом нет неуверенности — в этом трепет. Тот самый, что бывает только тогда, когда прикасаешься к чему-то бесконечно дорогому и хрупкому.

Я отрываюсь от ее губ и переключаюсь на щеки, на веки, на влажные пряди вол у висков, целую следы высохших слез. Целую ее боль, ее страх, ее прошлое, желая заменить все это собой. Своей любовью. Своим настоящим.