Книга Одержимые, страница 73 – Витольд Гомбрович

Холявицкий побледнел как полотно. Он впервые слышал от князя нечто подобное. Эта перемена казалась невероятной. И князь производил впечатление совершенно здравомыслящего человека.

— Прошу прощения, – пробормотал он.

— Вы – мой гость, – с прежним достоинством продолжал Гольшанский, обращаясь к профессору. – Я приглашаю вас в свой замок и прошу не обращать внимания на бестактность моего писаря. Уверяю вас, я сумею его укротить. Вы не можете отсюда уехать. Вы мне крайне необходимы для наведения порядка! Замок до отказа забит хламом и рухлядью – взять хотя бы этот зал! Я задохнусь в этом хламе! Утону в нем! Это вредит моему здоровью! Вы должны меня спасти! Я могу заболеть! Спасите меня – спасите меня – спасите меня…

Последние слова он произносил все быстрее, пока они не перешли в крик и старик не рухнул на пол.

— Прочь! – прошипел Холявицкий профессору, когда тот бросился на помощь. Потом он подхватил иссохшее тело князя и унес в спальню.

Секретарь лишь теперь в полной мере осознал серьезность положения. Стена одиночества вокруг старика была разрушена. Сколинский отобрал у него главный козырь – он больше не был тем единственным человеком, без которого Гольшанский не мог обойтись! Князь хочет оставить Сколинского при себе! И каким тоном он внезапно заговорил!

Как же поступить?! Холявицкий уложил князя в постель и побежал к профессору.

— Чтобы через пять минут вас тут не было!

Но профессор с серьезным видом покачал головой:

— Я не уеду!

— Как это – не уедете?

— Вы же слышали – я приглашен самим князем.

— Но он сумасшедший!

— Если он сумасшедший, его следует признать недееспособным. А до тех пор – я здесь и уезжать не намерен! С места не двинусь, пока князь самолично меня об этом не попросит.

— Вы что же, намерены о нем заботиться?

— Возможно.

Решение профессора было окончательно и бесповоротно.

Таким же – что куда огорчительнее – оказалось и решение князя. Напрасно Холявицкий пытался сломить болезненное упрямство безумца. Очнувшись от обморока, князь впал в полное изнеможение: героическая поза, которую он принял перед секретарем, оказалась ему не по силам, к тому же снова дал о себе знать страх перед Холявицким, так что он покорно выслушивал все его грозные и суровые тирады. Но тем не менее Гольшанский упрямо стоял на своем, и секретарь понял, что князь и впрямь охотнее расстанется с ним, чем с профессором. Что ж, видно, ничего не поделаешь. Сколинский проник в замок, и с этим надо смириться.

Наступившая ночь оказалась для Холявицкого не легче, а в сто крат тяжелее предыдущей. Два роковых поражения, которые он потерпел – одно в Полыке, другое в замке, – не давали ему уснуть, хотя вот уже двое суток секретарь почти все время был на ногах. Майя! Что там с Майей? Отчего она убежала в лес, отчего Лещук преследовал ее, отчего она заперлась в комнате и отказалась с ним говорить? Что произошло между ней и Лещуком? Надо бы съездить с утра в Полыку. Но в таком случае он снова оставит Сколинского и князя без присмотра. Может, не ехать?

К этим мукам прибавился глухой страх перед загадочными словами профессора: «Я бы предпочел убить кого-нибудь вдали от этого места, чем совершить здесь – рядом – нечто куда менее дурное. Здешнее зло имеет особый резонанс». Да еще это полотенце, которое без устали трудится там, в глубине замка, в старой кухне… Ветхое полотенце, которое постоянно вздувается, корчится, шевелится… И то, что Сколинский, его враг, знает больше, знает что-то такое, чего не знает он сам…