Онлайн книга «Одержимые»
|
— Злой он стал, – коротко ответил Гжегож. – Нарочно озлобился! От обиды! Чтобы показать князю, на какую судьбу тот его обрек. Такой злобы я ни в ком за всю свою жизнь не видал. Стал водку пить. С девками путаться, дебоши устраивать, здоровье свое губить… Все, что только можно придумать самого дурного, он придумывал и делал. Да все ему было мало! Сопляки часто вредят людям по глупости или для забавы, а он все делал со зла – чтобы князь знал, какой он плохой. Не было такого срама, на который бы он не пошел, да еще и хвалился перед людьми, говорил: «Отец мне воспитания не дал, стыдится меня, вот я такой и вырос!» А еще, – тут Гжегож испуганно огляделся, – Франек начал травиться. Не знаю уж, что за отраву отыскал парень, но с каждым месяцем он все больше таял, почти не ел, кожа у него пожелтела, да и лихорадка его била. И все ради одного-единственного удовольствия – слышать, как ночью князь приходит к нему и обливается горькими слезами! Дурак я, что не решился князю сказать, в чем тут дело. Все надеялся, что Франек опомнится, – где ж такое видано, чтобы человек сам себя губил? Это все капризы, думал я, как они начались, так и закончатся, а князю лучше ничего не говорить. Но однажды за ужином князь осторожно спросил, не знаю ли я, что с Франеком происходит, почему он так плохо выглядит. Я не хотел, чтобы это у меня на совести было, вот и рассказал все как есть. Что он, дескать, злится на князя, потому что тот скрывает свое отцовство, – назло князю хочет сгинуть и даже какое-то зелье принимает. Боже мой! Князь сперва покраснел, а потом побледнел как полотно. Я ему – мол, не стоит особо переживать, это капризы, молодость, парень перебесится! Но князь ничего мне на это не ответил, а только велел немедленно позвать Франека, – разговор, дескать, к нему есть. «И, – говорит, – Гжегож, никому ни слова!» Тут камердинер запнулся. — Ну и что же произошло во время того разговора? – спросил Сколинский. — Откуда мне знать? — Да ладно, ясно же, что ты подслушивал. Лучше честно скажи. — Во время того разговора, – сказал Гжегож, – князь называл его сыном, обнимал, целовал, на колени перед ним упал и просил прощения. «Будешь моим сыном! – говорил он. – Призна́ю тебя, имя и состояние дам, только прости меня! Учиться отправлю, сердце открою, только прости!» Мне даже странно было, что князь, рожденный властвовать, в ногах у собственного камердинера валяется. А тот – нет, мол, и нет! Руки в карманы, стоит неподвижно и смотрит. «Не хочу! – говорит. – Надо было сразу признать! А теперь – не хочу! Не нужна мне эта запоздалая любовь! Я, – криком кричит, – тебя не люблю, я тебя ненавижу! А себя уничтожу! Убью! Назло! Назло! И пусть меня черти возьмут за то, что родной отец меня стыдился!» Выскочил из кабинета (тогда в замке еще кабинет был, теперь уж его нет) и помчался по замку. Князь сразу меня вызвал и велел за Франеком приглядывать: «Беги за ним, Гжегож, да глаз с него не спускай – вдруг убьет себя!» Я бросился следом и успел в самый последний момент. Вбегаю в дровяной сарай, а он уже петлю на балку накидывает! Увидел меня, отступил и стал смеяться: «Не сегодня, так завтра», – говорит, а смех у него – будто лед колют. Ну, я доложил обо всем князю. «Господи!» – только и вырвалось у него. |