Книга (Не) достойная дракона. Академия Лоренхейта, страница 147 – Алена Шашкова

Ферст сажает меня в неприметный темный экипаж, который, как он и обещал, должен отвезти меня к маме. И сейчас я волнуюсь даже больше, чем когда собиралась отказать Холливану.

Я не знаю этот район, куда меня везет экипаж. Это, естественно, не тот дешевый квартал, в котором мы жили с мамой. Но и не центр города, где расположены почти все дома аристократии и самые главные здания.

Мы едем на запад Лоренхейта в, по слухам, самый закрытый район города. Тут живет не просто знать, а те, кто ценит тишину и личное пространство. Говорят, что даже сам король живет где-то тут, а не в своем дворце.

И теперь маму поселили где-то в этом особенном месте? Ферст действительно слов на ветер не бросает.

Экипаж проезжает через кованые ворота к небольшому двухэтажному дому, и я практически всем телом ощущаю толстый слой защитных магических плетений, что окружают это жилище. Ири, который дремал у меня на коленях, даже просыпается и несколько раз меняет цвет.

Интересно, кому принадлежит особняк? Самому Ферсту? Или какой-то важной шишке?

Едва мы останавливаемся, я выскакиваю из экипажа и, взбежав на крыльцо, стучусь. Дверь открывается сама, как будто дом знает, кто пришел, и доверяет мне.

На секунду задерживаюсь, чтобы успокоить свое сердцебиение и пересадить Ири на плечо. «Ждет она. И тоже боится», — замечает мой фамильяр, и я решаю больше не тянуть время.

Когда вхожу в гостиную, мама встает с кресла. Она выглядит гораздо лучше, чем в последний раз перед моим уходом. И щеки розовее, и под глазами нет тех пугающих темных кругов. Но ее взгляд…

Он такой, будто за то время, пока мы не виделись, мама успела несколько раз умереть. В нем столько тоски и… вины, что они невольно отзываются в моей груди.

— Яри… — чуть слышно роняет мама. — Ярианна.

Тяжело сглатываю и мотаю головой.

— Ярика. Пожалуйста… Я хочу быть Ярикой.

Мама всхлипывает и закрывает рот рукой, пытаясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Я вижу, что она хочет прижать меня к себе, но не решается даже приблизиться. Внутри меня словно все сжимается, а в горле встает горький колючий ком.

Да, я на нее обижена за ложь, за то, что была вынуждена считать себя пустышкой, за то, что она не доверяла мне… Но это все такая ерунда!

Пятнадцать лет страха. Пятнадцать лет отчаянных попыток спасти меня любой ценой и невозможность разделить с кем-то эту ношу.

Я кидаюсь к маме, обнимая ее, сжимая в своих объятиях, цепляясь за нее.

— Прости меня, — шепчет она, гладя меня по голове. — Я хотела защитить тебя. Я думала, если ты не будешь знать, ты будешь счастливее. Станешь обычной девочкой с обычной судьбой.

— Ты должна была сказать, — сквозь слезы говорю я. — Я думала, что я пустышка. Порой даже думала, что хорошо, что папа не знает, какая я никчемная.

— О нет, милая, нет! Ты для нас самое дорогое. И твой дар… Ох, милая, он сильнее, чем предполагал наш артефактор. Нам приходилось каждый раз переезжать, когда он прорывался…

— Прости меня. Я не знала, мама, — бормочу я. — Я ни о чем не знала…

Мы сидим на диване, пока за окном не начинает темнеть. Моя голова лежит у нее на коленях, а она перебирает мои волосы пальцами… Совсем как в детстве.

Говорим, плачем, снова говорим. Она рассказывает мне об отце, горах Айкидонии, о снежных пиках. О том, по чему безумно скучает и что безумно боится увидеть снова. Я жадно слушаю каждое слово, пытаясь собрать образ папы из осколков ее памяти.