Книга Не стоит грубить феям, страница 92 – Ярослав Лосик

Святоша растянул лицо в притворной отеческой улыбочке.

— Здесь тебе хорошо. Под моим присмотром, в безопасности, вдали от мирских соблазнов.

— Да это понятно, но не сидеть же мне тут вечно?

— До тех пор, пока Господь не призовёт тебя к себе, — он благостно сложил ладони домиком, — и когда родитель твой почит, а годы его, увы, уже на исходе, всё нажитое им добро перейдёт в руки обители. Разумеется, с твоего полного согласия и одобрения. Братья помогут составить дарительные грамоты и выступят свидетелями сего богоугодного пожертвования. Ты ведь женщина, дитя моё, — добавил он с той же блаженной физиономией. — Природная слабость не позволит тебе одной управиться с бременем бесчисленного богатства. Золотой телец поднимет тебя на свои острые рога, чтобы потеряла ты голову от пресыщения и впала в безумства греховных деяний. Но уйми дрожь свою, ибо не позволю я такому случиться. Я позабочусь о тебе — избавлю от груза непосильного и распоряжусь гнетущим тебя богатством как надобно.

Меня так и подмывало спросить, что означает его «как надобно», если он и без Шарлоттиного наследства решил провернуть весьма выгодную комбинацию. Да всех инфоцыган и криптовпаривателей в моём времени буквально разорвало бы от зависти на тысячу маленьких медвежат, узнай они о такой продуманской схеме. Да нифига себе — тут тебе и любовница, которую хочет каждый первый средневековый мужик от бомжа до герцога, да ещё и стабильный доход с приплатами от её лопухастого, но до неприличия богатого папани. И всё — во благо, всё — во славу. Ни дать ни взять — святой человек.

Да, чтоб я так жил! Вот только жить мне предлагали, так сказать, по другую сторону, и меня это не устраивало совсем и абсолютно.

— Предложение, конечно, интересное. Новаторское в определенной степени. Но вы же сами говорите, что у меня — того, — я постучал пальцем по виску, — мозги куриные. Да и вообще, такие вещи с кондачка не решаются. Надо бы обкатать идейку, с папаней посоветоваться. Вдруг он против будет? Он, знаете ли, человек со странностями. Семейное это у нас, наверное.

Отец Кристофер резко вскинул квадратный подбородок и дебильная улыбочка на его лице выгнулась дугой в обратную сторону. Он сдвинул мохнатые брови и с леденящей сталью в голосе произнёс:

— Признаться, дочь моя, ты меня удивляешь, — чеканил он с тяжёлой расстановкой, — Я, грешный слуга Господень, в заботе о душе твоей открываю тебе объятия свои, предлагаю кров, защиту и спасение от греха, а ты брыкаешься, точно необъезженная кобыла. Вижу, недуг твой куда серьёзнее, чем я думал поначалу.

Он обошёл меня медленным кругом, разглядывая так, будто на мне разом были написаны все неприличные слова, какие он когда-либо слышал в свой адрес.

— Шарлотта, которую я знал, была тихой, кроткой и богобоязненной овечкой. Ангелы небесные радовались её чистоте и простирали длани свои. А ты? — он остановился и ткнул сосисочным пальцем в сантиметре от моего носа. — Дерзость сквозит в каждом слове, приличия позабыты, как утренний сон, будто воспитывали тебя не в достойном доме, а в хлеву среди коз. Ты позоришь имя своего достойного отца одним только видом! Подозрительные знакомства, ночные похождения по болотам, пребывание в логове Мораг, которую молва давно нарекла ведьмой. Богомерзкая таверна — и та не миновала тебя. Где это видано, чтобы благородная маркиза сидела в грязном вертепе среди голытьбы и разбойников? Всё это, дочь моя, не само по себе случилось. Тёмные силы крепко держат тебя в своих огненных кандалах.