Книга Свобода без корсета, страница 104 – Людмила Вовченко

— Я стараюсь.

— Не старайтесь. Старание видно. Нам нужно, чтобы вы держались так, будто это естественно.

— Но это не естественно.

— Пока.

Маргарита встала за её спиной, но уже не касалась сразу.

— Помните, я говорила про привычку стоять прямо?

— Да.

— Сегодня первый урок.

Адель смотрела на себя в зеркало.

В черновой основе она не была красивой.

И это было полезно.

Красота иногда мешала видеть конструкцию. А сейчас перед ними стояла не девушка на приёме, а задача: тело, страх, привычка исчезать, ткань, которая должна стать союзницей.

Маргарита провела мелом новую линию плеча.

— Здесь мягче.

Софи из-за занавески подала голос:

— Уберём полпальца?

— Да. И здесь дадим свободу.

— Если дать больше, линия поплывёт.

— Тогда спрячем поддержку в шве.

Адель слушала их разговор так, будто впервые понимала: платье не появляется из воздуха. Его строят. Думают. Исправляют. Спорят с ним.

— Почему вы так стараетесь? — спросила она вдруг.

Маргарита подняла взгляд.

— Потому что мне заплатили.

Адель моргнула.

Жанна тихо ойкнула.

Маргарита улыбнулась.

— И потому что вы мне нравитесь. Но первое тоже важно. Женский труд не становится менее честным от того, что за него платят.

— Тётя говорит, что зависеть от денег опасно.

— Ваша тётя права. Но ещё опаснее делать вид, что деньги не имеют значения. Обычно это говорят те, у кого они уже есть.

Адель задумалась.

— Я никогда не думала о платьях так.

— Как?

— Как о работе. Все говорят только о красоте.

— Красота без работы — это миф, придуманный теми, кто не хочет платить швеям.

Жанна выглянула из-за плеча Луизы:

— Можно я запишу?

— Нет. Ты потеряешь запись.

— Я исправляюсь!

— Вот когда найдёшь вторую серую ленту, поговорим.

Адель рассмеялась уже почти свободно.

И это услышали в салоне.

---

Александр стоял у окна и слушал.

Не слова — их было почти не разобрать.

Интонации.

За ширмой время от времени звучал голос Маргариты: спокойный, уверенный, иногда смешливый, иногда такой точный, что даже закрытая ткань не смягчала удара. Потом — смех Адель.

Маленький.

Сначала неуверенный.

Потом живее.

Изабель сидела в кресле напротив, держа чашку кофе так, будто это был не напиток, а элемент дипломатической позиции.

— Она выгнала меня, — сказала мать.

— Да.

— Из примерочной моей племянницы.

— Да.

— И ты молчишь.

— Да.

Изабель посмотрела на него поверх чашки.

— Ты становишься невыносимым.

— Вероятно, дурное влияние.

— Не прикрывайся мадемуазель Лакруа. Ты был таким задолго до неё.

Он улыбнулся.

— Значит, она не виновата.

— Виновата в другом.

Александр повернулся к матери.

— В чём?

Изабель поставила чашку.

— Ты смотришь на неё так, будто снова хочешь верить людям.

Он не ответил сразу.

За окном ателье улица жила своей шумной дневной жизнью. По мостовой прошёл продавец цветов с корзиной фиалок. Девочка в переднике бежала с хлебом под мышкой. У булочной спорили две женщины, и одна так выразительно размахивала зонтиком, что прохожие обходили её по широкой дуге.

Александр смотрел на всё это и думал, что мать, как всегда, ударила точно.

— Это плохо?

— Нет.

Изабель сказала это неожиданно тихо.

— Но опасно.

— Всё живое опасно.

— Не цитируй отца. Он делает это лучше.

— Я не цитировал.

— Тем хуже. Значит, ты сам до этого дошёл.

Он посмотрел на неё.

В утреннем свете Изабель выглядела старше, чем вечером. Не слабее. Просто реальнее. У глаз тонкие морщины. У губ усталость, которую не скрывала даже идеальная помада. На пальцах — перчатки, всегда перчатки, словно между ней и миром должен был оставаться слой ткани.