Книга Костёр для истинной, страница 30 – Амалия Лонг

Я не знала, что это значит.

Я не знала, что я чувствую.

Я знала только, что он сказал правду. Я видела это в его глазах, в его слёзах, в том, как дрожали его руки. Он был молод. Он был глуп. Он верил отцу. И он сжёг меня.

Я хотела ненавидеть его. Я хотела сказать, что я не прощу его. Я сказала это. Я сказала это громко, чётко, ставя границу.

Но я пришла к ним. Я сказала, что не хочу, чтобы он умирал.

Я не знала, что с этим делать.

Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже. Золотой. Горячий. Он горел, и я не стряхивала его.

Эван

Я сидел за столом и смотрел на дверь, за которой она скрылась.

Она сказала: «Если ты умрёшь завтра — я не прощу тебя. Никогда». Она сказала это, и я знал, что она не врёт. Она не простит меня. Она никогда не простит меня. Её слова уже убили меня. Без ножа.

Но она пришла ко мне. Она сказала, что не хочет, чтобы я умирал. Она села напротив меня. Она спросила меня, почему я сделал это. Она выслушала меня.

Я не знал, что она чувствует. Я не знал, что будет завтра. Я не знал, вернусь ли я.

Но я знал, что она пришла ко мне. И я знал, что я должен вернуться к ней.

Я поставил кубок на стол и встал. Я подошёл к окну и посмотрел в темноту. Где-то там, в этом замке, она была. Она дышала тем же воздухом, что и я. Она чувствовала то же самое.

Я не знал, что будет завтра. Но я знал, что я должен вернуться.

Я должен вернуться к ней.

Сон не пришёл ко мне. Я лежала на тюфяке, смотрела в потолок, и каждая минута этой ночи отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком. Ветер выл за окном, и его голос смешивался с тишиной, которая давила на плечи, на грудь, на горло. Я слышала своё дыхание — оно было рваным, тяжёлым, как у человека, который бежит, но не может убежать. Воспоминания о нём не уходили. Они сидели под кожей, в каждой клетке, и я чувствовала их, когда дышала, когда моргала, когда пыталась заставить себя уснуть.

Его лицо. Его слёзы. Его руки, сжимающие край стола. Его голос: «Я был молод. Я был глуп. Я поверил ему». И другое: «Если я умру завтра — я не знаю, вернусь ли».

Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: он сидит за столом, и свеча дрожит, и её пламя отбрасывает на стены длинные, колеблющиеся тени. Я слышала, как он говорит: «Я должен вернуться к тебе». Я слышала, как он говорит: «Я люблю тебя».

Я не знала, что чувствовать. Ненависть или что-то другое, чему я не могла дать имя.

Я не помню, когда я заснула. Может быть, я и не спала вовсе. Просто закрыла глаза и ждала, пока в комнату вползёт серый, холодный свет.

* * *

Утро пришло с грохотом — где-то внизу хлопнула дверь, кто-то закричал, и звук ударил по ушам, разрывая тишину на мелкие, колючие осколки. Я вскочила, натянула платье, и пальцы дрожали так, что я никак не могла попасть в петли. В коридоре было пусто, но пустота была не той, что бывает по утрам, когда все ещё спят. Она была напряжённой, настороженной, будто замок затаил дыхание и ждал, когда что-то случится.

Я вышла во двор, и меня накрыло — не звуком, не запахом, а плотным, тягучим воздухом, который смешал в себе всё: дым, железо, страх, пот, горелую древесину, крики, топот, лязг. Замок гудел, но не так, как по утрам, когда слуги бегают с корзинами и кто-то ругается на кухне. Он гудел иначе — тревожно, лихорадочно, как раненый зверь, который готовится к последней схватке и чувствует, что враг уже близко.