Книга Восемнадцать минус, страница 46 – Павел Давыденко

— Максим. На выход.

Я поднялся. Ноги немного затекли.

В коридоре стоял тот самый Пончик. Он листал бумаги и, кажется, даже не сразу заметил, что я вышел.

— К тебе пришли, – сказал он наконец. – Ненадолго.

Мы пошли по коридору. Шаги отдавались глухим эхом. Где-то за стеной хлопнула дверь, кто-то кашлянул. Воздух пах металлом, старой краской и чем-то больничным.

Комната для свиданий была маленькая и холодная. Посередине стол, у стены два пластиковых стула. И на одном из них сидела Рита. Она подняла голову, когда я вошел, такая похожая на маму.

Сначала я даже не узнал ее. Лицо осунулось, глаза красные, опухшие. Волосы кое–как собраны, как будто она делала это наспех, дрожащими руками.

Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. Потом она резко встала и подошла ко мне.

Обняла. Так крепко, что я почувствовал, как она дрожит всем телом. Плечи ходили вверх–вниз, дыхание сбивалось. Я осторожно положил руки ей на спину. Куртка у нее была холодная и пахла улицей.

— Макс… – прошептала она.

Я не знал, что сказать.

Она отстранилась и вытерла лицо рукавом. Слезы все равно продолжали катиться.

— Уля живая, – сказала она быстро, будто боялась, что не успеет.

Эти слова почему-то прозвучали глухо, как из-под воды.

— Врачи говорят… она очнется. Уже дышит сама. Ее перевели из реанимации.

Я кивнул.

Где-то внутри мелькнуло что-то теплое, но сразу же утонуло под тяжестью остального бремени. Ведь кто теперь знает, когда я увижу младшую сестренку.

— Хорошо, что так, – сказал я.

Рита снова заплакала. Уже тихо, почти беззвучно. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Я сел напротив, и мы долго молчали.

— Нас забирают, – сказала Рита наконец, не поднимая головы. – Опека... Пока в какой-то центр. Сказали, временно, ну, пока разберутся.

Она нервно теребила рукав.

— Но я же понимаю, что это значит. Мы теперь раздельно будем.

Я смотрел на стол между нами. Нацарапанная кем-то линия, пятна от старых кружек.

— Рит…

Она подняла глаза.

— Это я виноват, только я один.

Она сразу покачала головой.

— Нет.

— Я все эту жесть затеял.

— Я тоже виновата. Я же все знала и потакала… Виновата не меньше, чем ты.

Я говорил медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из вязкой грязи.

— Думал, что получится. А ведь так бы оно изначально и вышло, ну, плюс минус…

— Идиот, – прошипела Рита. Лицо ее было красное, заплаканное. - Ты в тюрьму теперь едешь, очнись!

— Ты не переживай так, ладно? Потом выйду, найду вас обязательно.

Я старался говорить как можно более спокойно, почти непринужденно, но получалось скверно. Да мне и самому разрыдаться хотелось, чего уж там.

Перед глазами вдруг всплыла мама. Как она сидела на кухне, усталая, с кружкой чая. Вспомнил и отца, как махал рукой и говорил: «Макс, не переживай. Разберемся». Где-то он сейчас… Может и встретимся. Я сглотнул соленый ком.

— Ну получилось вот так… чего теперь уж.

Рита наклонилась через стол и взяла меня за руки. Ее пальцы были ледяные.

— Макс, хватит, – сказала она тихо.

Она смотрела прямо в глаза.

— Мы все виноваты. И я знаю, что ты хотел как лучше. Ты хотел нас защитить, – прошептала Рита.

Защитить. Это слово прозвучало так странно, что я даже усмехнулся про себя.

Я вспомнил парк из сна. Улю с мороженым. Маму, которая улыбалась. Отца, который что-то рассказывал и смеялся так, что люстра звенела под потолком. И холодильник вспомнил опять… Все это было как будто из чужой жизни. У двери негромко кашлянули.

— Время, – сказал Пончик.

Рита вздрогнула и отпустила меня.

— Что, уже? – подняла голову Рита. Она обняла меня еще раз. Быстро, почти судорожно и ее каштановые пряди коснулись моей щеки, опять навевая образ мамы.

— Макс… – сказала Рита. – Мы справимся. Слышишь?

Я хотел ответить, но слова застряли где-то в горле. Она пошла к двери. Уже у самого выхода остановилась и обернулась.

Глаза снова блестели.

— Уля тебя любит, – сказала она. – И я тоже.

Дверь закрылась, и я остался стоять посреди комнаты. Пончик подошел, взял меня за локоть.

— Пойдем.

Мы снова пошли по коридору. Ключи звенели в замках, двери хлопали одна за другой.

Когда меня завели обратно в камеру, я сел на койку и поднял голову. Лампа под потолком горела тусклым желтым кругом. Я долго смотрел на нее, а по щекам у меня текли слезы, но я знал, что это все – не навсегда.