Книга Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3, страница 248 – Константин Соловьев

Были кроме него и другие шутники, способные нагрянуть в Броккенбург в любой день, но обыкновенно не задерживающиеся в нем. Роднило их одно – шутки, которые они отпускали, обыкновенно запоминались надолго, иногда на несколько поколений вперед.

Маркиз Наракасура находил необычайно забавным рассекать зазевавшуюся жертву надвое, причем неизменно забирал себе одну из половин. Должно быть, он делал это рапирой, выкованной в адских кузнях, потому что та обычно не успевала ощутить даже боли, только тонкий разлившийся вдруг терпкий аромат жасмина... В следующий миг половина ее тела – левая, если дело происходило до полудня, и правая если после него – просто переставала существовать, обрекая оставшуюся влачить беспомощное существование калеки, имея в распоряжении одну руку, одну ногу, половину груди и половину головы. Рассеченные надвое органы продолжали исправно работать, а тело, даже лишившись сердца, превосходно существовало и, кажется, не испытывало никаких физических неудобств. Правда, жертвы розыгрыша маркиза Наракасура обыкновенно долго не жили – умирали от странной хвори, похожей на оцепенение, хвори, которую броккенбургские врачи именовали тодестрауэр[8] и толковали как смертельную скорбь по утраченной половине.

Ваалвериф, маркграф адского царства, прозванный также Хромым Паяцем и Иссеченной Волчицей Ханаана, также не был чужд хорошей шутке. Этот заглядывал в Броккенбург лишь изредка, по случаю, но когда заглядывал, непременно оставлял на память о себе что-то запоминающееся. Как-то раз он заглянул в обличье смертного в таверну «Клипхаузенский Рысак», выпил там три кружки вайсбира, оставил щедрую плату, а когда вышел… В Шабаше поговаривали, все тамошние посетители превратились в механических заводных кузнечиков с серебряными лапками, но наверняка этого утверждать никто не мог – живо опомнившиеся магистратские стражники окружили «Клипхаузенского Рысака» и спалили дотла прежде, чем кто-то из жертв розыгрыша маркграфа Ваалверифа успел оттуда выбраться.

Нет, подумала Барбаросса, многие отродья, состоящие в свите Белиала, любят развлечь себя шуткой, но ни один из них не работает так мелко. Обжечь руку ведьме-малолетке, и только-то? Даже не шутка, а жалкая выходка, которой не станет гордится даже самый младший и никчемный из сонма адских владык. Может, кто-то из них походя пометил ее как свою собственность, оставив тавро на ее шкуре? Тоже маловероятно. Во-первых – Барбаросса машинально потерла немилосердно саднящий ожог – эта штука ничуть не походила на привычные ей печати, а выжженные символы не походили на сигилы адского наречия. Во-вторых… Во-вторых, герцог Абигор, которому была дарована ее душа, занимал чертовски не последнее место среди семидесяти двух владык, более того, пользовался заслуженной славой воителя и бретера. Никто из прочих владык не рискнул бы столь дерзко накладывать лапу на принадлежащую ему собственность, не рискуя при этом развязать войну.

Конечно, это мог быть мелкий злокозненный дух, подумала Барбаросса. Слишком жалкий, чтобы иметь титул или свиту, просто сгусток злой меоноплазмы, путешествующий по миру, творящий на своем пути непотребства и злые фокусы. Украсть у какого-нибудь зазевавшегося горожанина глаз, превратить вызревающее в бочке пиво в кислоту, заставить забыть родную речь или до конца жизни блевать мокрицами – это вполне в их духе. Но одарить кого-то походя необычным ожогом?.. Мелко. Мелко, бессмысленно и глупо.