Книга Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3, страница 116 – Константин Соловьев

— Ты любишь живопись, Барби?

Барбаросса замешкалась с ответом. Подобное опоздание в фехтовальной зале против Каррион стоило бы ей рубца на предплечье – та не щадила невнимательных учеников. Ей и сейчас казалось, будто она на уроке фехтования, даром что Кузина не спешивала занимать фехтовальную стойку, напротив, улыбалась ей вполне открыто. Но вот ее глаза и ее вопросы казались невидимыми рапирами, скользящими вокруг, молниеносно атакующими и отступающими.

— За каким хером ты спрашиваешь, люблю ли я живопись?

— Разве этим не занимаются подруги, случайно встретившиеся в городе? Не болтают о всякой всячине?

— Мы не подруги. Минуту назад я обещала сломать тебе нос.

Кузина рассмеялась, будто услышала прелестную шутку.

— Про вас, «батальерок», говорят, что вы грубы и холодны, как пуритане, но многие ли на самом деле пытались вас понять? Знаешь, я уверена, что в глубине даже самой холодной души зреет искра – крошечное подобие адского пламени. Наверняка и в твоей тоже. Вот и я подумала, вдруг это живопись?

Какая-то ловушка, подумала Барбаросса. Еще одна ядовитая шутка, готовая вцепиться мне в шкуру. Кузина, как и все «бартианки», обладает целым арсеналом подобных штук. Я могу раскрошить в хлюпающее месиво ее прелестное припудренное личико, но со словами, слетающими с ее острого язычка, мне не справится.

— Срать я хотела на живопись.

Кузина легко кивнула. Нечего и думать было задеть ее грубостью – это было чем-то сродни попытке задеть порхающую бабочку, паля в нее из тяжелого крепостного мушкета.

— Знаешь, а я люблю картины. Если подумать, это всего лишь холсты и доски, но я так отчетливо ощущаю вкус каждого полотна, что иногда это даже пугает. Полотна Босха на вкус похожи на плохо прожаренное мясо с подливкой из угля и масляных красок. Полотна Гигера – на задохнувшуюся в мясном желе механическую муху. Но больше всего я люблю сочные, как хорошо вызревшая похоть, полотна Джентилески[11]… - она мечтательно прикрыла глаза, - Обожаю их, могу любоваться часами. Моя любимая – «Иаиль и Сисара». Тебе она не попадалась? Прелестная, потрясающая вещь, которая будит в моей душе больше чувств, чем порция «серого пепла». Сколько умиротворенного сосредоточения на лице этой добродетельной убийцы, уже занесшей свой молот над головой жертвы! Сколько увядшей холодной скорби на лице несчастного, который еще жив, но которому через миг вгонят в ухо железный штырь![12] Как сосредоточенны, вдохновенны и покойны их позы!..

Барбаросса равнодушно кивнула. Имена, которые называла Кузина, были ей незнакомы, как незнакомы и описываемые ею чувства. В Малом Замке не было картин, а если бы и были, то попросту истлели от царящей внутри вечной сырости. Если бы еще прежде рыжая карга Гаста не уволокла бы их на рынок, чтоб обменять на вино.

— Бэкон[13], бесспорно, хорош, но немного переоценен. На вкус похож на пресный гуляш из конины. Впрочем… - Кузина лукаво улыбнулась ей, - портрет Папы Иннокентия Десятого чертовски неплох. В нем есть что-то возбуждающее, страстное, несдержимое. Всякий раз, когда я прохожу мимо этой картины, у меня судорога между ног проходит, и делается мокро, будто я весь день скакала на лошади! А из современников… Наверно, мой фаворит – Отто Рапп. Обожаю старика. Некротическая сексуальность мертвых кукол, механическая гармония чужеродных форм… Но моя любимая его картина, конечно, «Проигрыш разума перед материей». Та, на которой разлагающаяся голова насажена на птичью клетку, внутри которой лежит увядший скомканный язык. Ты никогда не задумывалась, почему в ее глазах, уже отчаявшихся остекленеть, безжалостно живых, вместо боли и отчаяния – холодная сухая скука?