Книга Имперский вор. Том 7, страница 80 – Дмитрий Ра

Я без труда закрываю всё, что касается Никраса Борха. И при этом требую снять блоки. Та ещё задачка. Ведь то, что я закрываю печатью Высшего, пробить не может никто, а отличить закрытое печатью от чужого блока — попросту нереально. Потому Лекс бьётся, скажем так, во все запертые двери подряд. В те, которые известны мне, я его не пускаю. А их очень много.

И сообразить, как с этим бороться, мне мешает зверская головная боль.

Наконец я всё-таки нахожу выход из положения.

— Помнишь, как я тебя отвадил в лагере, когда ты мне в голову полез? — спрашиваю Лекса.

Сопротивляться ментальному воздействию меня научили ещё в школярке моего мира. Надо перегрузить свой разум какой-то мыслью, которая будет бесконечно крутиться в голове. При попытке надавить в менталиста отскочит ровно то, на чём ты сам зациклился. Такой вот блок. Для Лекса я выбрал тогда сиськи богини любви.

«…Не думай о сиськах Теи… Кругленьких и мягких, с розовыми вершинками. Не думай о сиськах Теи… Не думай…»

Сработало на ура.

— А то нет… — хрипит Лекс, вытирая пот со лба. — Ты мне такие картинки тогда задарил, что я дня три отделаться не мог от них. Но, в общем, даже в кайф. Это была идеальная грудь…

— Вот её я тебе и буду показывать, когда полезешь куда не надо, — объявляю я. — Чтобы ты зря силы не тратил.

— Спасибо…

— Обращайся.

— Погоди-ка, — доходит до Лекса. — То есть ты от меня сам закрываешься? Но ты же не менталист.

— Меня учили закрываться, — отвечаю кратко.

— Никита, но зачем закрываться, если мы ищем блок… То есть… извини. Я не подумал, что у тебя могут быть не только эти… постыдные тайны.

Развожу руками.

Лекс залпом выпивает очередную чашку кофе и смотрит вопросительно:

— Готов?

— Угу. Работай.

Думать о сиськах, когда у тебя болит голова, очень сложно. Даже если у тебя молодой здоровый организм, а сиськи — одни из лучших во всех мирах. Но я справляюсь.

И Лекс тоже. Увидев эти самые сиськи, он не пытается пробиться сквозь блок, отходит и работает дальше.

А потом внезапно спрашивает:

— Здесь можно, да?

— Без понятия, — отвечаю честно. — Значит, можно.

И моя голова взрывается такой болью, что я едва не теряю сознание. Но блок снят. Вместе с болью из освобождённого куска памяти льются картинки прошлого Никиты Каменского.

Однако систематизировать их я уже не могу.

Лекс запихивает в меня горсть обезболивающих.

— Подлечить не могу, прости, — говорит он, накрывая меня одеялом. — Нечем уже. Так что просто поспи. А мне ехать надо…

Он уходит, и я почти сразу вырубаюсь. Но на самой границе сна выхватываю из мельтешащих воспоминаний одно очень яркое.

В нём нет ни отца, ни Городнова — там граф Хатуров и Лекс. Мелкий ещё, лет восьми. Он стоит рядом с графом, задрав голову, рассказывает что-то, бурно жестикулируя. Не особо похоже на социопата… Но в какой-то момент я замечаю, как этот паршивец незаметно вытаскивает у Хатурова из кармана часы — брегет на золотой цепочке. И исхитряется с цепочки его снять!

А потом он оборачивается и смотрит прямо мне в глаза. Но, видимо, даже в восемь лет Лекс Львов отличался хладнокровием и железной выдержкой. Он отворачивается от свидетеля кражи — от меня! — и продолжает разговор с Хатуровым.

Вот почему он поделился со мной своей «постыдной тайной». Понимал, что я и сам её вспомню, когда рухнет блок.