Книга Моя Святая Земля, страница 19 – Максим Далин

Сиамская кошка Клеопатра, попросту — Клёпа, вышедшая в коридор взглянуть на гостя, остановилась в дверях кухни и там молча Сэдрика не одобряла. Сэдрик её не заметил — он заметил грязь на сияющем паркете и стаскивал с ног башмаки.

— Брось здесь, — сказал Кирилл. — Их выкинуть надо, тебе новые нужны.

— Ага, с золотыми подковками, — усмехнулся Сэдрик. — Нет у меня ничего — только то, что на мне.

— Мы одного роста, — сказал Кирилл. — Я найду, во что тебя одеть — и обуть, я думаю. Снимай это тряпьё тоже.

— Не носил костюмов с плеча государя… — заметил Сэдрик со скептическим смешком, но принялся раздеваться. В прихожей. Это казалось Кириллу диким ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы понять: Сэдрик пытается соответствовать обстановке, следуя его, Кирилла, указаниям.

Потому что, с его точки зрения, Кирилл знает этот мир. И Кирилл — его король. Не важно, насколько последнее соответствует объективной реальности.

И Кирилл получил кое-какую специфическую информацию, на переваривание которой понадобилось время.

Сэдрик был худ и грязен, но его кожа выглядела не так, как полагалось бы коже бомжа, который должен бы страдать чесоткой, педикулёзом и прочей дрянью. Здоровая кожа под слоем грязи и задрызганным рубищем выглядела странно, будто Сэдрик лишь притворялся бомжем или оказался в таком положении недавно, ещё не успев запаршиветь.

Левая рука Сэдрика не была ампутирована. Его кисть и нижняя часть предплечья, похоже, отсутствовали с рождения: рука кончалась чуть ниже локтя торчащей острой костью, обтянутой кожей, и была покрыта множеством коротких шрамов, как рука истеричного кандидата в самоубийцы, тысячу раз пытавшегося напоказ покончить с собой, надрезая кожу бритвой. Шрамов на Сэдрике хватало и без того, но именно эти поразили Кирилла какой-то неуместностью, что ли. Нелепостью.

— А какой ещё смысл в этом обрубке? — Сэдрик дёрнул плечом, поймав взгляд. — Только кровь. Очень удобно, — и показал, что именно удобно: изобразил здоровой рукой движение лезвия по увечной.

Кирилл утвердился в мысли, что Сэдрик резал себе изуродованную руку сам, без всяких истерик: ему нужна была собственная кровь, и это, почему-то, вписывалось в общую картину.

Кроме шрамов и чудовищной худобы, внимание привлекало чёрное и мохнатое родимое пятно, до ужаса похожее на паука, — диаметром с циферблат мужских наручных часов, между ключицей и левым соском. Оно, каким-то образом, тоже вписывалось в общую картину. Кирилл не мог только объяснить себе, чем.

А Сэдрик дал себя рассмотреть. Кириллу даже пришло в голову, что он выставляет себя напоказ с некоторым умыслом — и Сэдрик это тут же подтвердил:

— Ага, — сказал он. — Это твоё благословение срикошетило по мне. Я проклятый, — и коснулся здоровой рукой чёрной мохнатой родинки. — Хорошо, что не на роже, иначе не разговаривали бы мы с тобой, государь. Под одеждой клейма не видно.

— Клеймо? — удивился Кирилл, и Сэдрик кратко пояснил:

— Ада.

— А почему моё благословение срикошетило по тебе? — спросил Кирилл, чувствуя иррациональную вину. Они отражались в огромном зеркале прихожей — и контраст был разителен до боли. Два чудовищно разных парня одного роста и возраста. — При чём тут ты?

— А я родился в тот момент, когда мой папаша, старый пёс, посылал адских гончих, чтобы скормить им тебя, государь, — сказал Сэдрик. — Погано звучит, но — что делать, это правда. Врать тебе я не могу и скрывать не хочу. Не смотри так, король. Гад был папаша, что есть, то есть — но ты учти, заставили его. Считай, что силой.