Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 193 – Максим Далин

Пчёлка всё время тихонько бормотала, что у неё ноют ноги; в конце концов она уселась на камень пола, швырнула свою торбочку и торбочку Сейад рядом и заявила:

— В эту пору все люди ложатся спать! Я не вьючный мул, чтобы идти всю ночь напролёт!

Молния сразу вскинулась:

— Ты бы отдохнула в могиле, если бы осталась во дворце!

А Пчёлка огрызнулась:

— Разве железный шкворень поймёт благородную сердоликовую подвеску?!

Сейад подтолкнула её мордой, а у Молнии дёрнулась кожа на виске и сузились глаза; она много чего Пчёлке высказала бы, если бы Яблоня её не обняла. А Хи сказал:

— Наверное, лучше, если вы отдохнёте здесь, наверху. Внизу вам, людям, лучше не спать и не есть – и охранять вас здесь легче.

На этом все и порешили. Сейад свернулась большим мохнатым клубком, очень тёплым, и женщины устроились рядом, прижимаясь к ней. Яблоня покормила младенчика, и мы с ней его перепеленали; Молния всё оглядывалась по сторонам, будто ждала чего-то. Потом женщины улеглись чуть ли не на спину Сейад – я свернул свой плащ и постелил его на пол, чтобы им не было холодно от камня, а Яблоню ещё укрыл своей курткой. Она пыталась возражать, отнекивалась – только я сказал, чтобы она не думала о пустяках, потому что Огоньку должно быть тепло, и убедил, конечно.

Яблоня с младенчиком в обнимку скоренько задремали, а за ней и другие женщины.

Тени остались стоять на страже – я думаю, тени вообще не спят. Мне тоже не спалось; холод, честно говоря, был собачий. Я подошёл к решётке, выкованной в виде колючих переплетающихся веток, присел рядом на корточки и долго смотрел между чугунными колючками вниз, туда, где мутно светился город.

Сначала это зелёное марево казалось мне абсолютно неподвижным; потом стало казаться, что в нём вроде бы что-то движется, шевелится, даже перепархивает, будто там тоже живут голуби или какие-то другие птицы. Я ужасно хотел их рассмотреть, но видел только мельтешащие белёсые пятнышки, крохотные – и ничего конкретно. А потом меня вдруг замутило, да так, что пришлось срочно отворачиваться – этот город ни с того ни с сего показался просто тошнотворно мерзким. Как куча навоза с червями.

А продрог я к тому времени просто ужасно. Ла посмотрел на меня, как я трясусь и думаю, где бы тепла раздобыть, ухмыльнулся своей людоедской ухмылочкой и сказал:

— Тебе, евнух, тоже надо поспать. И не смотри вниз: снизу на тебя тоже смотрят. Голова закружилась?

Я встал на ноги, хотел шагнуть – и чуть не растянулся.

— Ага, – говорю. – Так кружится, будто выпил вина. Странно, да?

Он скривился:

— Странно, что ты знаешь, каково выпить вина, раб. Нарушал запрет Нут?

Я смутился, начал глупо оправдываться – ну да, было дело. Старый хозяин, ещё до Вернийе, пил это и страшно веселился – и я улучил момент попробовать, любопытно же. Оказалось вовсе не весело, только ноги не слушаются, голова кружится и чувствуешь себя последним дураком… Но тут Хи сказал:

— Сейчас пил не ты, а из тебя, Одуванчик. Разбудил кого-то из наших спящих – вот ему и захотелось горяченького…

— Меня? – говорю. Удивился.

Хи усмехнулся.

— Твоей горячей жизни, Одуванчик. Ты немало её отдал своим жарким любопытством. Не смотри туда больше.

Мне стало ужасно противно, будто ко мне пиявка присосалась, а я поздно заметил. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы не вывернуло; когда отдышался, подошёл к спящим женщинам, сел на корточки рядом.