Книга Четыре месяца темноты, страница 169 – Павел Волчик

Если бы у него был день для подготовки, то, вероятно, он придумал бы средство, как избежать лишних вопросов. Но уроки шли нескончаемым потоком, и родительское собрание плавно вылилось в последний рубеж, который сегодня нужно было преодолеть.

В последний час до собрания можно было видеть учителей, мерно расползающихся по своим кабинетам. За полчаса кто-нибудь из них, обнаружив, что забыл список или анкету, с выпученными глазами носился по этажам и, запыхавшись, возвращался в свой класс.

Первые родители появлялись минут за десять до начала. Странно было видеть, как взрослые люди, очень разные, садятся за парты, за которыми, возможно, не раз сидели их дети, и с важным видом оглядывают кабинет. О чем они думают? Вспоминают ли свои юные годы? Смеются над собственными проделками? В скольких из них остались теплые чувства к школе? В ком до сих пор кипит ненависть? Кто греб всех под одну гребенку и, попав однажды в руки к нервному грубому учителю, теперь презирал всех остальных?

Оставалось очевидным только одно: здесь никто не оставался равнодушным – школа до сих пор была местом, которое всех объединяло и тревожило, очень личным для каждого, но все же с такими сходными для всех воспоминаниями. Школьная жизнь всегда будет раной, которая не заживает, и вместе с тем – памятью о беззаботной радости. Можно стать очень важным человеком и сделать вид, что школа осталась далеко в прошлом, но нельзя уничтожить воспоминания о ней полностью.

Врачи, юристы, депутаты, модели, предприниматели, клерки, повара, полицейские, домохозяйки – все они, как бы им ни хотелось отличаться от остальных, вновь оказывались за школьной партой, пройдя школу жизни, начало которой было положено в среде жестоких детей. Все они озирались по сторонам и чувствовали себя неловко, словно машина времени забросила их в далекое прошлое.

То же самое могли бы почувствовать и сильные мира сего. Но на собрание они обычно не ходят, хотя каждый из них наверняка задумывался о том, что миром скоро будет править какая-нибудь серая мышка, сидящая на последней парте, или неусидчивый паренек – заноза для всех учителей. И пока вершились их важные дела в судьбе народа, незаметно для них за простыми деревянными партами происходили куда более важные события, определяющие будущее на много лет вперед.

К началу собрания явились десять человек, что не составляло даже половины списка учеников шестого «А». Увидев молодого учителя, почти все из них обдумывали какую-то невысказанную мысль, которая незаметной дымкой повисла в воздухе.

В последующие пятнадцать минут, когда Озеров уже начал говорить, пришли еще пятеро. Несмазанная дверь отвратительно скрипела, и Кириллу каждый раз приходилось начинать фразу заново.

Как оказалось, среди присутствующих было не так уж много родителей – встречались бабушки, дедушки, сестры, тети и няни. Запыхавшийся мужчина в кожаной куртке вошел к середине собрания и пробасил:

— Здесь шестой «А»?

— Здесь.

— Я водитель Максима Урбанского, вернее, его отца. Родители не смогут прийти и попросили меня записать важную информацию.

Мужчина сел на первую парту, загородив всем обзор своей широкой спиной, и с деловым видом положил перед собой блокнот и ручку.

Кирилл говорил об экскурсиях, успеваемости и поведении – на лицах читалась только одна дума: «Когда все это закончится?» Периодически в класс входили другие учителя, и собрание затягивалось.