Книга Я обязательно вернусь. Книга 2, страница 68 – Нора Ольвич

Месье Жака я попросила привезти именитых ювелиров Неаполя. Жак вернулся из Франции, полностью распродав имущество и недвижимость герцогини. Он был иногда совсем другим. Что-то явно произошло в Париже, я не спрашивала. Ни к чему, мне лишнее, я уважала его безгранично.

В какой-то момент не выдержав, вышла из экипажа и направилась в сторону церкви. В конце концов, это женщина, и так долго держать её практически запертой, это возмутительно. Заметила, как подъехал месье Жак. Наши взгляды встретились. Поддержка! Это важно.

Решительно шла по храму к алтарю. Каблучки моих туфелек тихо постукивали по каменному полу.

Вышел священник:

— Я хочу присутствовать при беседе — уверенно попросила я, поднимая рукав платья и показывая охранный браслет. Охранная грамота и кольцо моего мужа были у меня в сумочке на поясе.

— Ваша светлость, — священник низко поклонился.

— Эта женщина находится под моей опекой и у меня на службе. В данный момент она раскаялась и ведёт благонравный и закрытый образ жизни. Много времени посвящая молитве, — я говорила громко и уверенно.

На мой голос вышел пожилой католический аббат, а за ним показалась бледная и уставшая Анна. Я направилась к ним. В руках у подруги была бумага. Я попросила её для ознакомления дать мне сие послание Рима.

Это было разрешение на развод, но на совершенно грабительских и ужасных условиях!

Вся недвижимость Анны отходила святой церкви. Анна де Писслё (в девичестве), десять лет не могла появляться на родине, она была практически изгнанница. Если же она хотела вернуться во Францию, то только как монахиня одного из монастыря, из представленного ниже списка. И Франциск требовал вернуть все подаренные им украшения до конца. Её лишили титула, всех регалий, от имущества она отказалась сама, дабы получить разрешение на развод у святой церкви.

Для женщины шестнадцатого века её практически приговаривали к медленной смерти. Можно было идти в монастырь или на панель, или просить подаяние на паперти. И это делал мужчина, который был единственным у неё за всю жизнь, взяв её невинность в её восемнадцать лет. И он говорил, что любит и боготворит. Такое чувство, что эти требования выставляла какая-то женщина, тиран, а не благородный мужчина, которого я знала.

— Падре, где бы мы могли с вами поговорить? Конечно, в присутствии мадам-герцогини Анны и священника.

Мы прошли в комнату, из которой только что вышли подруга и аббат.

Я достала из сумки небольшой ларец и открыла его. На бархате лежало великолепное украшение, безукоризненное и совершенное. И только ювелир бы понял разницу в бриллиантах и васильковых сапфирах, с подлинным ожерельем «Соната». Проба золота в данном ожерелье, она была совершенно другой. Но в этом уже разберутся потомки. Анна отдала своё украшение мне на хранение и сейчас смотрела на ожерелье, нахмурив брови. Мне кажется, она не поняла разницы, в лице у неё не было ни кровиночки.

«— она потеряет сейчас сознание», — пришла мысль. А затем стало страшно за неё, подумалось, что возможно женщина больше не придёт в себя от беспамятства.

— Падре вы уполномочены вести переговоры с пока ещё герцогиней Анной д’Этамп о её разводе, можно ознакомиться с документом, который должна была выдать вам святая церковь?

Аббат достал грамоту, заверенную папой и святой церковью в его лице. Я ознакомилась с полномочиями служителя церкви.