Книга Я обязательно вернусь. Книга 3.2, страница 192 – Нора Ольвич

— Баронесса Мари-Энн?

Константино с лёгкой улыбкой смотрел вдаль.

— Она: я словно жить начал заново. Мне кажется, это взаимно, но, невинная в душе, благородная синьора боится своих чувств.

— Столько лет прошло с момента трагедии.

— Больше десяти, мой друг, я хочу позволить себе любить Её.

Увидел юнгу, который сломя голову бежал к нам по зелёному склону, не разбирающего козьих троп. Яркий всполох его рыжих шотландских волос, и машущие от тревожного возбуждения руки… Я уже тогда всё понял. Началось!

Оглянувшись на брата, поймал его встревоженный взгляд.

— Моя Донна!

Подтверждая мои мысли, сказанные вслух, Константино вложил мне в руки поводья своего жеребца.

— Обсудим всё после, ты нужен там.

В ушах словно забились молоточки, всё отошло на задний план. Я ждал этого дня, и так его боялся. Пресвятая Дева Мария, защити её!

'— любовь моя, я знаю, что бываю порой нерешителен и неловким, когда речь идёт о любви к тебе. Когда ты глазами Мадонны смотришь на меня, я право, теряюсь от вины. Это тягостное положение, и ожидание дитя, твоё, нездоровье, всё пришло от меня. Если не я, то кто же виноват в этих страданиях, душа моя.

Я искал, но не нахожу виновных, моя нежная и такая доверчивая девочка. Несдержанные и пылкие чувства к тебе, они всему виной.

Прикладывая мою руку к своему животику, в котором уместилось наше дитя, ты смотрела мне прямо в душу, а я замирал от восторга, не находя должных слов. Понимала ли ты это? Ведь порой слова и вовсе ничего не значат. Слышала ли ты мою душу в эти моменты нежности?

С первого дня, что увидел тебя тогда в Венеции, я не переставал думать: где ты? Как ты?

А ты, сияющий лучик моей жизни, любишь ли ты меня так как я тебя? Нашла ли твоя, душа счастье в моих крепких объятиях, моя Донна'.

Оставив жеребца, бежал по аллеям. Перед глазами вставала вся моя жизнь, с ней.

«— она не может меня покинуть, она обещала, что всё будет хорошо».

Крик.

«— человек не может кричать. Так! Или, может? Мадонна»! Схватился руками за голову. Жалобный стон, что последовал следом, перевернул, что-то в груди и заставил упасть на колени, прямо у порога лекарского домика, обернувшись в сторону семейной часовни.

«— Мадонна, не оставь нас, умоляю».

«— Господи, помилуй! прости, помоги нам Всевышний»! — больше не было слов, и заученных с детства молитв, только это кружилось в голове и казалось главным, самым важным в данный момент. И самым правильным.

«— Господи, помоги»!

Осознав себя растерянным человеком, с безумными глазами, мечущимся по двору, и поняв, что прошёл уже как час, а может, и более, что солнце уже не так ярко светит и давно уже не полдень. Понимал, что положение всё то же, что ничего не закончилось.

Ждал. Стоны. Они давали надежду.

Жива.

Часы казались минутами и наоборот, минуты часами, когда не слышал эти признаки безумной боли. Не помнил, как прошла ночь, самая страшная моя ночь в жизни. Видел людей, что пытались увести его в дом, но он не мог вспомнить тех, кто подходил, как только они отходили в темноту ночи.

«— пустите меня к ней, отчего я здесь, один в ночи, а она там, в мучениях, и не в моих объятиях»? — только эта мысль не давала покоя.

— Донна Адория, впустите меня! — бился в дверь, как раненое животное.

— Монсеньор, да что же это вы!