Книга Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2, страница 8 – Вивьен Ламур

Николай насторожился:

— О чем?

— В Петербурге очень неспокойно. Все только и говорят, что о Балканах. Что Австрия готовится ударить по Сербии. А за Австрией и Германия. И наши... наши тоже ввяжутся.

Я замерла. Ком застрял в горле. Я знала. Я помнила даты, имена, события. Пусть не все, но самые важные. И каждый раз, когда кто-то произносил такие слова, у меня внутри все сжималось.

Аня продолжала, понизив голос:

— Я слышала разговоры в гостиных, у мужа на приемах... Государь колеблется, но военные уже точат сабли. Говорят, это вопрос нескольких месяцев. Может, даже недель.

Николай отодвинул тарелку. Лицо его стало жестким, каким я его видела редко: только в минуты настоящей тревоги.

— Война? С кем? С Германией? Это же безумие. У нас хозяйство, поля, дети...

— Аня, ты точно уверена? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спросила, зная правду, но чтобы поддержать разговор. — Или это просто слухи?

— Слухи? — Аня горько усмехнулась. — В прошлом году мы смеялись. А теперь... теперь уже не до смеха. Знаешь, как у нас называют этот год? «Последний мирный». Шепотом, но называют.

«Она даже не представляет, насколько права», — подумала я. И в который раз пожалела, что не могу сказать правду. Не сейчас. Не за обедом. Может, никогда. А если и скажу, поверят ли? Или решат, что я сошла с ума?

Николай провел рукой по лицу, устало, будто сбрасывая невидимую паутину.

— Война – это разорение. Моя мельница, кооператив, все пойдет прахом. А главное, людей заберут. А дети…

Я положила ладонь на его руку:

— Коля, не сейчас. Не при детях.

И тут Маша, которая, как выяснилось, все прекрасно слышала и понимала, вдруг звонко спросила:

— Папа, а война – это страшно?

Сережа выпрямился, важный, как маленький генерал:

— Я пойду защищать маму и Машу. И тетю Аню.

Аня сглотнула, и я увидела, как ее глаза заблестели.

— Дай бог, чтобы не пришлось.

Некоторое время ели молча. Компот давно остыл, ложки стучали о стенки чашек, подбирая распаренные фрукты, и этот звук казался слишком громким в наступившей тишине.

Аня отодвинула от себя пустую посуду.

— Коля, я хочу попросить... Можно я поживу у вас подольше? Не неделю, а.. может, до осени? Или пока...

Николай посмотрел на нее, и в его взгляде не было удивления, только тепло.

— Ты же знаешь, твой дом здесь. Всегда.

— Оставайся, сколько захочешь, — добавила я. — У нас места много. И дети тебя любят. Но Володя... что Володя?

Аня отвела взгляд, теребя край скатерти.

— Володя, как всегда. Ему дела нет. Он, наверное, сейчас в своем клубе, в карты играет, а я.. я устала. Устала притворяться, что у нас семья.

— Если он обижает, скажи, — голос Николая стал жестким. — Я доеду до Петербурга, поговорю по-свойски.

Аня покачала головой:

— Не обижает. Просто... я чувствую, что нужна здесь. Хоть кому-то.

Я взяла ее за руку, сжала.

— Ты нужна. И не «кому-то», а нам. Оставайся. А там видно будет.

Посмотрела в окно, где за стволами яблонь виднелось поле, а за ним – лес, а за лесом –горизонт, за которым уже, возможно, собирались тучи.

— Спасибо, — тихо сказала Аня. — Я вам так благодарна.

— Не за что, — ответил Николай. — Ты дома, Анна.

Я поднялась, чтобы помочь убрать со стола, но Анюта уже ловко собирала тарелки. Дети выпросили еще по чашке компота и теперь сидели, притихшие, уставшие от обильной еды и взрослых разговоров.