Книга Старуха, страница 64 – Анна и Валентина Верещагины

Когда-то нежные поцелуи стали ранами от укусов, оставлявшими синяки на шее и плечах, кровоподтеки.

Когда я попыталась оттолкнуться, он придавил меня всей своей тяжестью, его дыхание хрипело у самого уха. Я умоляла, но мои слова тонули в его пьяном рычании. Это было не соитие, а акт доминирования, уничтожения моей чистоты. Моих искренних чувств, что не успели окрепнуть.

Боль была острой, раздирающей, каждый толчок казался ударом ножа. Я лежала, уставившись в балдахин кровати, чувствуя, как от меня отдаляется всё — свет, звуки, сама надежда. Я была просто куском плоти, над которым совершали насилие. А потом наступила пустота, холодная и всепоглощающая.

После этого всё изменилось. Навсегда... Зародыша любви больше не было. Он просто не выжил.

Ночи превратились в предсказуемую, отвратительную пытку. Я научилась уходить в себя, в тот самый внутренний чулан, пока моё тело подвергалось всяческим издевательствам.

Днём перестало светить солнце — потому что слуги, в частности моя тогдашняя фрейлина Саша, с которой я по глупости делилась слезами, распустила перекошенные слухи. Шепотки за спиной, злорадные взгляды стали моей новой реальностью. И в этой темноте моя детская, отчаянная доверчивость потянулась к тому, кто всегда казался оплотом доброты и понимания — к маркизе Лии Паолини.

Я жаждала совета, поддержки, хоть какого-то сестринского тепла. А она… она самым мерзким, изощренным способом воспользовалась моим доверием. Её «утешения» всегда содержали яд, её советы заводили в тупик, а мои самые сокровенные страхи и неуверенность она, как я потом поняла, тут же доносила до Наиля и его близкого окружения, выставляя меня слабой и недалекой. Она играла на моей наивности, как искусный скрипач.

После этого наши с Наилем и без того испорченные отношения окончательно превратились в адову бездну. Он, почуяв мою полную беззащитность и отсутствие даже призрачной поддержки при дворе, стал ещё более жестоким. Он унижал меня при каждом удобном случае — колкими замечаниями за столом, пренебрежительным тоном перед советниками, демонстративной холодностью. Он доводил до слез, а потом насмехался над этими слезами. Разве что не взял силой при всех — но иногда его взгляд в переполненном зале говорил так ясно, что я чувствовала себя абсолютно голой.

Пережив всё это, видеть его взгляд, полный этого нового, животного восхищения и желания… От этого тошнило сильнее всего.

Он отвратителен.

Грязная, самодовольная свинья.

Двуличная тварь, которая может одним вечером разбить тебе лицо, а другим — смотреть как на желанный трофей.

Стоя сейчас, ощущая на себе его липкий, влажный взгляд, меня буквально выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу горьким комом.

Казалось, он чувствовал... Знал, как был мне неприятен, и злился от этого сильнее.

Дальше все происходило как в кошмарном сне.

Он поднялся и, не говоря ни слова, грубо взял меня за руку, потащив в сторону опочивальни. Протест застрял у меня в горле — я знала ему цену.

Его прикосновения были лишены даже притворной нежности, это была быстрая, жесткая процедура, где я была лишь объектом.

Одежда срывалась, не рвалась, но снималась с такой бесцеремонностью. Я прикрыла глаза, стараясь дышать ровно, но каждый вдох пах им, этой смесью вина, пота и подавляющим доминированием.