Книга Старуха, страница 60 – Анна и Валентина Верещагины

В привычной глубине его глаз, всегда холодных и расчётливых, плескалось нечто новое, чуждое — живая, трепещущая искра неприкрытого, почти животного желания. Оно не было завуалировано политикой или долгом, а было направлено прямо на неё, и эта откровенность застала Розалинду врасплох, будто удар по лицу. Блондинка чувствовала обжигающее дыхание у своего виска — ровное, владеющее собой... Ещё более пугающее.

Рука на её талии являлась не просто опорой, а была крепкой, почти болезненной хваткой, заявляющей о праве собственности. Дабы не дрогнуть, не выдать внутреннюю панику, она закрыла глаза, погрузившись в спасительную темноту под веками. И там, в этой темноте, родилось спасение.

Она представила того мужчину.

Эрик Кальвини.

Представила, как его рука лежит на её талии — не сжимая, а едва касаясь, словно боясь причинить малейшую тяжесть. Представила его взгляд, обращённый к ней — мягкий, полный безмолвного понимания. В нём не было императорского огня, пылающего владением, а лишь тихая глубина, в которую так хотелось погрузиться и забыться.

И вот, под звуки реального оркестра, начался её танец. Тот, настоящий. Танцевала не она с Наилем, а её душа — с Эриком. В этом воображаемом, воздушном пространстве не было места законам тяжести или дворцового этикета.

Каждый поворот был наполнен не муштрованной грацией, а лёгкостью взаимного доверия.

Каждое прикосновение, такое ясное в её фантазии... Было лишено силы и несло лишь нежность.

В его объятиях она не вышагивала, отбивая такт, — она парила, чувствуя, как их души находили друг друга сквозь шум зала, сливаясь в немыслимом, бесшумном унисоне. А в это время реальное её тело продолжало описывать идеальные круги в центре бального зала.

Гости, затаив дыхание, наблюдали за императорской четой. За отточенными па, синхронными движениями, грациозными поклонами — картиной холодной, безупречной гармонии. Никто не мог и предположить, что разум и сердце женщины в сапфировом платье витают в совершенно ином измерении.

В конце вальса Наиль внезапно, с жадностью, притянул девушку ближе, чем того требовали фигуры танца. Горячее и влажное дыхание опалило кожу на её щеке, заставив внутренне содрогнуться и выпасть из сладкого мира грёз.

— Тебе удалось меня удивить, Розалинда. И порадовать, должен признаться, — прошептал он. В низком голосе звучало редкое, оттого лишь более устрашающее удовлетворение. — Ты достойна награды.

Когда стихли последние, торжествующие аккорды и зал взорвался сдержанными аплодисментами, в её сознании прозвучал резкий, хрипловатый голос старой бабки:«Не вздумай! Никаких глупостей и чтобы твои глаза даже не дрогнули в сторону того мужчины, пока на тебя смотрят сотни глаз!»

Легко было приказывать из безопасного далека памяти. Исполнить же было невыносимо.

Воздух стал плотным, тягучим от чужих взглядов, шепота, внимания, и сквозь эту толщу Розалинда физически, почти осязаемо чувствовала на себе один-единственный взгляд — пристальный, неотрывный, жгучий, печальный.

Взгляд Эрика.

Он прожигал ткань её платья, и из-за этого кровь приливала к её лицу, и сладко кружилась голова, и у обоих одновременно — тихая, бездонная грусть, от которой замирало сердце и сжималось горло.

Собравшись с духом, сжав в кулак всю свою волю до белых костяшек, она дождалась, пока закончатся бесконечные, учтивые и пустые беседы с важными аристократками. Только после этого Розалинда отыскала в пестрой толпе Беатрис. Камер-фрейлина, словно уловив невидимый сигнал, мгновенно приблизилась, став живым щитом.