Книга Старуха, страница 142 – Анна и Валентина Верещагины

— Спи, — сказала она. — Я буду здесь. Если что — рядом.

— Ты не исчезнешь?

— Не дождешься.

Я смотрела в потолок, где плясали тени от ночника, как она его обозвала.

Эрик. Его лицо, когда он нёс меня на руках. Его голос, полный отчаяния: «Спасите...» Взгляд, когда я коснулась его щеки...

— Бабушка… Спасибо тебе.

— Спи, — она погладила меня по голове, как в детстве делала мама.

Я закрыла глаза и под мерный шелест листьев из-за окон провалилась в сон.

Эрик Кальвини

Голова гудела, но не от грохота дворцовых коридоров и не от адреналина, который всё ещё плавил кровь.

Нет.

От тишины. От той, что осталась после её беззвучного шёпота.

Стоя в пустом, промозглом вестибюле возле покоев лекарей, я сжимал и разжимал кулаки. Судорожный, бессмысленный ритуал, который всегда помогал мне привести чувства и мысли в порядок. Но даже спустя безмерно долгих десять минут в ушах до сих пор стоял её тихий кашель. Хлюпающий. С кровью.

И её губы.

«Я… люблю…»

Я отчаянно пытался убедить себя, что неверно прочитал по ним. Что это были слова «помогите», «страшно», «больно». Что угодно. Только не это...

Потому что если это было «это»… тогда всё, что я запер внутри себя, все эти недели молчаливого наблюдения, этот яростный, животный ужас при виде синяков на её коже, эта невозможная нежность, вспыхнувшая в ту секунду, когда она дотронулась до моего лица… всё это переставало быть моей личной тайной.

Мое проклятие становилось нашим общим.

Разум кричал, что всё это самообман, стресс, слабость, а сердце, глупое и предательское, замирало, цепляясь за эту призрачную надежду, как утопающую в трясине соломинку.

— Капитан?

Голос Гаррета вырвал меня из водоворота. Молодой стражник стоял рядом, бледный, но собранный. Хороший пацан. Правильный. Не то что я...

— Императора нужно известить...

— Знаю. — Собственный голос прозвучал хрипло, чуждо. В полированном доспехе на стене мелькнуло моё отражение: измученное лицо, тени под глазами, искривлённый рот. — Я иду к нему. Ты — с остальными. Никого не выпускать из столовой и с кухни. Ни живой души. Понял?

— Так точно.

Он кивнул и растворился в полумраке коридора.

Глубоко вдохнув я натянул на себя кожу капитана. Слуги короны. Хладнокровного исполнителя и направился к административным крыльям.

Каблуки сапог отбивали чёткий, быстрый ритм по мрамору, но мысли неслись быстрее.

Отравление.

Кто?

Какаямразьпосмела потянуться руками к ней?

Если узнаю… А я узнаю, обязательно узнаю… Я не представлял, что сделаю с этим смертником. Я никогда не был жестоким. Чрезмерная жестокость — удел психов, тех, кто не умеет контролировать свой разум и движим чувствами и желаниями. Но сейчас мне казалось, что я станавлюсь тем самым психом, что получу особое, извращённое удовольствие от поисков ублюдка. От каждого его будущео вздоха, крика перед концом.

Я заставил себя собраться. Заглушить эмоции, бурлящие во мне, как масло в раскалённом котле.

Вариант первый: заговор внутри двора. Самый очевидный. Самый грязный и самый випиющий. Кто-то из старых семей, недовольных возвышением Розалинды? Но она слишком… чиста, чтобы нажить врага. Слишком тиха. Мало кто решится на подобное — она императрица. Притом что совершенно не амбициозная и миролюбивая. Да из нее только идиот не сможет вить веревки, только ленивому не удастся одурачить ее наивную натуру.