Книга Скитальцы, страница 243 – Марина и Сергей Дяченко

Сам того не желая, он снова взглянул на эшафот – судья держал в руках два деревянных шара, совершенно одинаковых по размеру; белый шар призван был означать жизнь, а черный должен был принести одному из двоих неминуемую смерть на плахе. Писец развернул обыкновенный полотняный мешочек – шары полетели в него один за другим, и писец долго и тщательно потрясал орудием жеребьевки, и внутри полотняного мешка смерть с глухим деревянным стуком ударялась о жизнь. Надежды обоих осужденных достигли пика, и наибольшего напряжения достиг ужас смерти, и замерла терзаемая любопытством толпа; по знаку судьи оба приговоренных одновременно сунули в мешок руки.

Завязалась молчаливая борьба – лица соревнующихся покрылись потом, а руки судорожно шарили в полотняной темноте, желая завладеть именно тем из шаров, который был уже схвачен соперником. Напряжение чужой надежды и чужого отчаяния вырвало у Эгерта стон – стоящие рядом удивленно на него закосились.

Наконец оба приговоренных выбрали себе судьбу и, тяжело дыша, обменялись длинным взглядом.

— Вынимайте! – велел судья. Толпа замерла в ожидании.

Они помедлили еще секунду; потом одновременно рванули руки из мешка, и каждый уставился на шар, зажатый… в руке соседа.

Народ на площади взорвался ревом – на глазах многочисленных зрителей обладатель белого шара рухнул на колени, простирая руки к небу и беззвучно открывая и закрывая широкий круглый рот; человек, сжимающий черный шар, стоял неподвижно и, будто не веря глазам, переводил взгляд с опустевшего мешка на собственный, зажатый в кулаке приговор.

Судья подал знак – ошалевшего от счастья увели с эшафота, а в это время его товарищу завернули руки за спину, и черный шар грянулся о доски, и до Эгерта донеслось пронзительное: нет!

Несчастный между тем не произнес ни звука, однако все существо его пронзительно кричало об ошибке, о несправедливости, об ужасном недоразумении: как! Почему? Почему именно его?! Разве это мыслимо, разве это возможно?!

Беззвучный крик, доносившийся с плахи, заставил Эгерта скорчиться от боли; толпа накрыла его мощным, как органный аккорд, двойным, несочетаемым чувством: азартной радостью за помилованного и нетерпеливым желанием поскорее увидеть казнь другого, того, кто теперь обречен.

Брошенный на плаху человек весь источал мольбу, страх и отчаяние – Эгерт зажал ладонями уши и зажмурил глаза, но пронзительное «нет!» проникало в его сознание без помощи зрения или слуха. Взлетел в небо топор – Эгерт почувствовал мурашки, пробежавшие в этот момент по коже сотен зрителей, – и на высшей, рыдающей ноте беззвучная мольба оборвалась, обернулась конвульсией, угасла; вслед ей на площади взметнулась мутная волна отвратительного возбуждения, довольства редкостным зрелищем, приятно щекочущим нервы…

Эгерт заорал.

Не в силах сдерживать ужас и боль, он кричал, срывая горло, и от него шарахнулись, и не видя и не слыша больше ничего, он выл и пробивался сквозь желеобразную человеческую стену, и настал наконец момент, когда сознание милосердно оставило его в покое.

Тория не находила себе места от самого появления Скитальца в городе.

— У Солля есть шансы? – прохладно осведомилась она, проводив глазами отправившегося на поиски Эгерта.

Декан, к которому был обращен этот вопрос, только пожал плечами.